Раньше вот как было: у мужа своя опочивальня, у жены своя – и вот тебе долгая, счастливая жизнь. Супруга приготовилась заранее, надушилась интимно, пеньюар накинула и такая: Авдотья! Зовите барина, половые непотребства совершать желаю! Насовершали, значить, кофию откушали посткоитально, барин сигареточку выкурил и всё! Проваливайте, битте шон, в свои покои до следующего приглашения, барыня отдыхать изволят. Барин учесал – понятное дело, а супружница лежит – мух ногтиком давит или там клизму оздоровительную ставит. И сон у неё не тревожный, ибо не храпит никто под боком. Да и барин счастлив –...

Тревожит меня погода и напрягаться заставляет. Уже не просто охота выругаться, а нечто похожее на панику одолевает. Беспрестанный холод с дождями, сырость и грязь кругом. Пора бы уж дачный сезон открывать, да куда в такую мерзопакость? Лишь второго мая сухой и тёплый день обещают, только вряд ли удастся что-то поделать. Ведь всё залито по самое не могу, надо ждать пока просохнет хоть немного. А значит огородные работы придётся отложить незнамо насколько. Мы с Фёдором словно кони, запертые в стойле, на волю рвёмся, на широкий простор...

— Там пусто, милая. Зато в доме твоём враг спит на твоей подушке. Марина вздрогнула и резко обернулась. Голос прозвучал так близко, словно говорившая стояла у неё за спиной, хотя минутой раньше на остановке никого не было — только она сама, пакет с апельсинами из супермаркета да папка с результатами УЗИ, которую она прижимала к груди. Старуха стояла в двух шагах. Древняя, сгорбленная, в чёрном платке, завязанном под подбородком старушечьим узлом. В руке — сучковатая клюка. На ногах — растоптанные ботинки, не по сезону лёгкие...

— Отменяй свою запись! — бросил Кирилл, даже не повернувшись от телевизора. — Мать сегодня на рынок едет, отвезёшь и дождёшься. Там долго, часа три точно. Надя стояла в дверях гостиной и смотрела на его затылок...