Четырнадцатого июля дед Иван встал в пять утра. Артём слышал, как он ходил по дому — не как обычно, а как-то по-особенному. Тяжело, медленно, с остановками. То скрипнет дверца шкафа, то звякнет кружка о край стола, то вздохнёт старик — глубоко, на весь дом...

Первую доску Емельян снял ещё засветло. Гвозди держались так, будто дед вбивал их не молотком, а злостью. Доска поддалась только после третьего удара гвоздодёром, упала в снег, и кухню залил зимний свет. За стеклом лежал нетронутый снег. Ни тропы, ни звериного следа. Только на подоконнике, с внутренней стороны, темнели четыре длинные царапины. Дерево там было выскоблено до сухой серой древесины. Емельян провёл по ним пальцем и отдёрнул руку. Из угла к стеклу тянулись следы долгих царапин, глубокие у пола и почти невидимые наверху...