Дым впервые за всю зиму выронил хлеб из пасти, когда услышал за калиткой шаги Савелия. Хлеб упал в весеннюю грязь. Старый пёс, ещё утром с трудом спустившийся с крыльца, бросился вперёд так, что Олимпиада едва успела отнять руку от косяка. — Тише, дурень, сшибёшь, — сказал её муж. И засмеялся. Тем самым коротким смехом, от которого прежде Олимпиада улыбалась, даже стоя к нему спиной. Она осталась на крыльце, держа пустую жестяную миску. Псу было четырнадцать лет. Олимпиаде — пятьдесят семь. Она кормила его, чистила подстилку, в январские морозы вставала ночью, если он просился во двор...

Кашу в миске Лорда кто-то воровал, а пёс молчал. Двенадцать лет этот чёрно-палевый великан не пускал на двор ни чужого, ни своего, если тот входил без стука. Почтальонка Верка носила Кузнецовым газеты через забор, на палке. Сосед дядя Коля при встрече с Лордом снимал шапку и здоровался по имени-отчеству. А тут кто-то каждое утро таскал у него из миски мясо. Лорд лежал рядом, как мраморный лев, и глядел в сторону. Ольга Петровна заметила это в первую неделю сентября. Вышла она на крыльцо затемно, как выходила всю жизнь...