Кастрюля полетела в мусорное ведро с оглушительным грохотом. Бордовые брызги борща разлетелись по кафелю, по белой рубашке свекрови, по моим босым ногам. Я стояла, прижавшись спиной к холодильнику, и смотрела, как Галина Сергеевна, тяжело дыша, вытирает руки о передник — мой передник, подарок бабушки, — и цедит сквозь зубы, словно выплёвывает яд: — Твои рецепты — отрава, свиньям бы эту еду не дали. Всю жизнь мечтаешь о кухне, а руки у тебя — как крюки. Пшла вон отсюда, пока я эту бурду вместе с кастрюлей на помойку не выбросила! Она пнула ведро, и эмалированная стенка жалобно звякнула...

Она стоит на холодильнике. Между пыльной вазой с искусственными тюльпанами и коробкой из-под чая, в которой бабушка хранит нитки. Глиняная свинья. Розовая когда-то, теперь — цвета старой кости. Одно ухо отколото. На боку — трещина, заклеенная чем-то жёлтым, похожим на эпоксидку, но я знаю, что это не эпоксидка. Это клей, который варили из рыбьих костей в сорок втором году в Ташкенте. Он держит уже восемьдесят лет. Я трогаю эту свинью каждый раз, когда прихожу к бабушке. Не глажу — именно трогаю. Кончиками пальцев...