– Оленька, ты край-то не обрезай, люблю поджаристую корочку, – Валентина Ивановна поправила указательным пальцем съехавшие на переносицу очки в тяжелой роговой оправе. Она пододвинула ко мне десертную тарелочку с выцветшей перламутровой глазурью и потертой золотой каемкой. Под ногтями у нее, несмотря на тщательное мытье, въелась темная полоска земли, с утра она возилась с рассадой перцев на балконе. Пахло от нее привычно: сердечными каплями, хозяйственным мылом и чем-то неуловимо-пыльным, стариковским...

Давным-давно, еще при Союзе, акушерка Верочка, вытирая влажный лоб тыльной стороной запястья, положила мне на живот тяжелый, горячий сверток, туго замотанный в байку. – Ну, Нинка, – тяжело выдохнула она, опираясь рукой о край каталки. – Богатырь. Крупный какой. Я тогда дышать боялась. Смотрела на красное сморщенное личико, на крошечный пульсирующий родничок, и была уверена, что теперь-то в моей квартире всегда будет шумно. Если бы мне, молодой дурочке, вцепившейся побелевшими пальцами в жесткую больничную пеленку, показали, чем это закончится...