Гришка Плешь рванул калитку и шагнул к мальчику. «Фашистское отродье!» — пьяный крик разорвал тишину двора, и Эрих вжался в ступеньки, заслоняясь тонкими руками. Он не понял слов, но ужас понял сразу — тот самый, что живёт в детях, переживших войну. И когда пьяная рука уже потянулась к его шивороту, на крыльце выросла она. Без крика, без угроз. Просто встала между зверем и ребёнком — и в руке у неё была старая лопата с затупленным краем. В посёлке ещё не знали, что в этот день Анна Радько объявила войну...