Столичные литераторы снисходительно похлопывали его по плечу — и не заметили, как он стал совестью русской литературы. Где-то в начале 1970-х один московский критик написал о новой книге Астафьева примерно так: «крепкая деревенская проза, добротная, искренняя, своя аудитория у неё найдётся». Добротная. Своя аудитория. Как будто речь шла о районном ансамбле народной песни, а не о человеке, который через двадцать лет войдёт в учебники. Я перечитал «Последний поклон» уже взрослым. Первый раз — в школе, половины не понял...