Его допрашивали несколько дней. Били. Угрожали. Всё бесполезно. Двухметровый немецкий майор с аристократической приставкой «фон» в фамилии сидел в промёрзшей землянке на Кольском полуострове и смотрел на советских офицеров с таким презрением, словно они были мебелью. Разбитые губы. Сжатые зубы. Ни слова. Тогда кто-то махнул рукой: «А позовите Дьяконова. Пусть этот очкарик попробует». Это была история о том, как знание одного мёртвого языка изменило ход одного важного допроса. И заодно — о том, почему самое страшное оружие иногда умещается в голове человека в потёртой гимнастёрке...

— Да не разувайтесь, мужики! Проходите прямо так, Лидка помоет. Лидка у нас смирная, хозяюшка! Голос Николая Петровича, гулкий, прокуренный, с дребезжащей ноткой самодовольного барства, разорвал тишину прихожей еще до того, как тяжелая дубовая дверь захлопнулась за его спиной. Следом послышалось тяжелое шорканье подошв, мужское кряхтение и смачный хохот. — Слышь, Петрович, а ты не заливаешь? В субботу днем, без звонка... Моя бы меня уже сковородкой огрела прямо на пороге. — Моя б вообще участкового вызвала! — поддержал третий бас...