Есть картины, которые не стоит рассматривать в тишине музейных залов, где строгий свет ламп выхватывает каждую трещинку кракелюра, обнажая ветхость материи. Их нужно было бы созерцать под аккомпанемент приглушенного смеха, звона бокалов и шороха тяжелых портьер. Хуан Пабло Салинас-и-Теруэль — мастер именно такого, почти физически осязаемого, живописного мира. Глядя на его работы, невольно начинаешь слышать то, чего не может быть: отзвук давно умолкших клавесинов, шелест шелковых чулок и едва уловимый запах пудры, смешанный с терпкостью старого дерева...

Его допрашивали несколько дней. Били. Угрожали. Всё бесполезно. Двухметровый немецкий майор с аристократической приставкой «фон» в фамилии сидел в промёрзшей землянке на Кольском полуострове и смотрел на советских офицеров с таким презрением, словно они были мебелью. Разбитые губы. Сжатые зубы. Ни слова. Тогда кто-то махнул рукой: «А позовите Дьяконова. Пусть этот очкарик попробует». Это была история о том, как знание одного мёртвого языка изменило ход одного важного допроса. И заодно — о том, почему самое страшное оружие иногда умещается в голове человека в потёртой гимнастёрке...