К пяти утра Кэт поняла, что не спит с тех пор, как в мамином кабинете погасла свеча, — и что лошадь, которая ждала четырнадцать лет, вряд ли согласится ждать до завтрака. В конюшне в такой час было полно тихих звуков: переступали копыта, хрустело сено, вздыхала Звёздочка, а Строптивая — недельная, на ногах, слишком длинных для её же характера, — одновременно спала и пыталась укусить собственный хвост. Кэт шла вдоль денников и смотрела прямо перед собой — по привычке. Всю неделю она проходила здесь с высоко поднятым подбородком, будто последний денник в ряду был не денником, а стеной...