Видок у его благоверной был тот еще… – Ну, Вадик, не начинай… – глупо улыбаясь, проблеяла Анечка. От нее разило перегаром и она безуспешно пыталась выпутаться из левого рукава пальто. – Чего не начинай?! Где тебя черти носили?! – теряя терпение, рявкнул он еще громче. Трехлетняя дочка, сидевшая у него на руках, нервно дернулась и обхватила мощную шею отца. – Сиди, милая… – погладил он спину ребенка, – мама сейчас нам расскажет где шлялась… – Вот чего ты нудишь? – продолжая улыбаться, хмыкнула в его сторону Аня...

Включаю «Умку» в тридцатиградусный мороз, и трёхлетняя дочь замирает. Никаких гиперактивных персонажей, взрывной анимации, бесконечных шуток. Белый медвежонок медленно бредёт по льдине, мама-медведица напевает колыбельную. Девять минут тишины, снега и интонаций Аиды Ведищевой. Дочь смотрит, не моргая. После спрашивает: «Мама, а почему он грустный?» И я понимаю: советская анимация работает на частотах, которые современные мультфильмы разучились улавливать. Говорят, ностальгия искажает восприятие...