Тишину гостиной, похожей на склеп с антиквариатом, разорвал звон разбитого фарфора. Звук был тонким, почти музыкальным, но для меня он прозвучал как приговор. Чашка из сервиза «Императорского фарфора», реликвия, на которую Эльвира Марковна, кажется, молилась чаще, чем дышала, разлетелась на молочно-белые осколки с золотой каемкой. — Руки-крюки, — процедила она. Её голос не повысился ни на децибел, но от этого ледяного шипения хотелось вжаться в ковер и притвориться узором. Она была мастером унижения шепотом...