Одержимость — это тоже любовь. Только объект её не человек, а идея. Лео всегда это понимал. Он и сам был одержим — красотой симметрии в уравнениях, изяществом физических законов. Но то, что он обнаружил в записях Аркадия, было одержимостью иного порядка. Это была не страсть к абстракции, а попытка загнать в клетку формул самое дикое и неукротимое из человеческих чувств. И по мере изучения Лео начинал видеть в этом не безумие, а новую, пугающую логику. Он погрузился в те самые «протоколы» — сухие, технические описания, спрятанные в романтических пассажах...