Сорок седьмой звонок. Григорий смотрел на экран телефона. Гудки шли – длинные, равнодушные. Пять. Шесть. Сброс. Он положил телефон на стол. Руки – широкие, с въевшейся в поры чернотой от машинного масла, которую не брал никакой растворитель – не дрожали. Тридцать лет он чинил чужие машины, и руки давно разучились дрожать. А вот внутри – другое. За окном темнело. Февраль в Воронеже – это серость, слякоть, ранние сумерки. Григорий сидел в кухне материнской квартиры – той самой хрущёвки в два шага от промзоны, которая досталась ему по наследству три года назад...