Хлеб он всё-таки принёс. Вернулся под утро, в начале шестого, когда за окном серело. Или около того, я на часы давно уже не глядела, ни к чему было. Не разделся, прошёл на кухню, положил на стол батон, прямо в целлофане, и целлофан ещё долго шуршал сам по себе, оседал. Сел напротив, руки на стол, и руки эти с ночной улицы были холодные, я увидела, даже не притронувшись. Сказал тихо, глухо, каким голосом говорят с виноватыми: Марин, мол, ты только выслушай, не заводись сразу. А я и не собиралась заводиться...