На сороковой день в доме Николая Ивановича пахло гречкой, церковными свечами и враньём. Гречку варила Мария Сергеевна, потому что больше некому. Свечи кто-то принёс из приличия и забыл потушить. А враньё висело в воздухе само по себе, ничьё и общее, как запах нафталина из старого шкафа. — Хороший был человек, отец, — сказал Андрей, разглядывая потолок. Точнее, не отца разглядывая, а трещину в углу, которая шла как раз над тем местом, где когда-то висел ковёр. Ковёр, кстати, неплохой. Шерстяной. — Хороший, — эхом отозвалась Елена и громко высморкалась...

— Собирайте вещи. Эта квартира теперь Стасика, — Тамара Ивановна поставила чашку на блюдце так резко, что звякнуло на всю кухню. Инна в этот момент как раз сняла с плеча сумку, тяжёлую, из тех, что после ночной смены кажутся набитыми кирпичами, а не бельём и лекарствами для соседки, которую она подменяла. Двенадцать часов в приёмном покое, потом ещё сорок минут в маршрутке, и вот порог, на котором её встречает не «привет», а приговор. — Спасибо за информацию, Тамара Ивановна, — сказала она и пошла разуваться...