Он был музыкантом по призванию и перфекционистом по устройству души. Его пальцы знали клавиши так, как птица знает воздух – без усилия, без мысли. Он играл Баха, Шопена, Рахманинова, и каждая нота ложилась точно в предназначенное ей место. Критики хвалили его технику: безупречная, говорили они, математически выверенная. Он кланялся, принимал похвалы, а внутри что-то немо спрашивало: «Почему же так пусто?» Он не позволял себе отступать от партитуры. Ноты были его законом, его защитой, его способом контролировать хаос звуков...