В трагедии Еврипида есть поступок, после которого любое оправдание становится нравственно опасным. Убийство детей нельзя смягчить красивыми словами о женской боли, мести, предательстве или древнем мире. И всё же читать Медею только как чудовище тоже слишком легко. Такая простота освобождает нас от самого страшного вопроса трагедии: как человек, доведённый до предела унижения и ярости, превращает собственную боль в оружие против самых беззащитных? Медея входит в историю уже не как спокойная жена...