К концу 1870-х годов граф Лев Николаевич Толстой, признанный глава русской литературы, участник обороны Севастополя, счастливый семьянин и богатый помещик, обнаружил, что его жизнь не имеет абсолютно никакого смысла. Он достиг всего, о чем только можно было мечтать, и именно этот факт привел его на край пропасти. В своей «Исповеди» он позже опишет этот экзистенциальный тупик с обезоруживающей честностью. Он спрашивал себя: «Ну, хорошо, у тебя будет 6000 десятин в Самарской губернии — 300 голов лошадей, а потом?»...

Когда я впервые наткнулась на слово «опрощение» в дневнике Толстого, мне показалось, что это опечатка. Какое-то корявое существительное, без лоска, без обычного литературного блеска. А оказалось: это его слово, которое разошлось по словарям и живёт в нашем языке до сих пор. И таких слов несколько. Толстой был не просто романистом. Он был ещё и языковой лабораторией: переписывал старые корни, ставил рядом новые приставки и придумывал понятия для тех состояний души, для которых русский язык ещё не подобрал названий...