Лиминальные страшные истории и психологический ужас.

В архиве депо всегда стоит запах промасленной бумаги и сырого кладбища. Я пришёл сюда не по воле — мне казалось, кто-то заранее назначил меня хранителем. Письменно, однако, нигде не сказано, кто именно нанял меня на работу. Рабочие здороваются со мной, прорабы называют по фамилии, диспетчер снимает трубку всегда на минуту позже, чем я ожидаю. Всё идёт по привычке, а перед глазами всё чаще всплывает чужой почерк на облупленном плане: контуры подземной земли, стрелки в никуда, тёмные слова на полях, которые будто бы написаны не мной...

Дом на отшибе сняли ради тишины. После нескольких месяцев бессонницы это казалось спасением: печка, скрипучий пол, редкий лес за окном, снег по колено и ни одного соседа за забором. Днём здесь было пусто и спокойно. Ночью — слишком тихо. На третью ночь разбудил звук. Кто-то медленно вёл ладонью по наружной стене. Ш-ш-шх. Пауза. Ш-ш-шх. От угла к окну. От окна к крыльцу. Сначала показалось, что это дерево царапает доски. Потом — что по стене трётся собака. Но утром под окнами лежал ровный снег...

Я работаю на вокзале девятнадцатый год, если считать по трудовой книжке, и двадцать второй, если считать по тому, сколько раз я просыпалась ночью от ощущения, что опоздала к приходу поезда, которого нет в расписании. Трудовая, конечно, врёт меньше. Когда долго работаешь на станции, начинаешь различать не только звуки, но и способы, которыми они возвращаются. Один и тот же скрип двери утром и ночью — уже не один и тот же. Объявление по селектору в шесть ноль пять и в двадцать три сорок звучит как будто сказано разными людьми, даже если диктор тот же...

Слишком ровно. Обычная дверь открывается вместе с человеком: с вознёй у замка, с шагом назад, с дыханием, с готовой репликой. Здесь было только движение. Щель разошлась на несколько сантиметров. За ней открылась прихожая. Зеркало. Вешалка. Коврик. Выключатель у косяка. Всё на месте. Всё так безупречно на месте, что сразу становилось ясно - дело не в беспорядке, а в порядке, из которого вынули жизнь.[1] Я сразу понял, что ▇▇▇▇▇▇▇▇ Это знание пришло раньше мысли...

записано со слов Надежды Павловны [см. прим. 1] Я в тот вечер не сразу села. Постояла сперва у двери, покамест народ разойдётся по вагону, шоб не толкаться. Вечером в электричке все едут молчком. Кто с работы, кто с сумками, кто просто в окно глядит. Я прошла поближе к тамбуру да села у прохода. Авоську меж ног поставила. В вагоне тепло было, а от окон всё одно тянуло. Свет тусклый. Напротив, через проход, двое сидели. Один постарше, с газетой. Другой помоложе, в тёмном пальте, с блокнотом. Я сперва на них не глядела, а потом всё ж стала посматривать...

Газету я купил на вокзале перед посадкой. Не из любопытства. Просто не люблю ехать с пустыми руками. Когда в дороге нечем занять пальцы, слух начинает работать слишком старательно. До отправления на Йанцев Зиен оставалось несколько минут. Снег на платформе уже успели втоптать в серую кашу, фонари светили тускло, люди держались ближе к краю навеса. Обычный пригородный вечер. Но иногда именно в таком воздухе быстрее всего чувствуется, что вечер сложится не ровно. Поезд подошёл почти беззвучно. Я сел в четвёртый вагон, как и собирался, у окна, лицом по ходу...

В электричке до станции Йанцев Зиен пахло старостью, яблочной кожурой и чем-то ещё — сладковатым, как в кабинете школьной медсестры, где на подоконнике вечно цвёл алоэ, а за дверью кто-то тихо плакал, не переставая. Вагоны были почти пустые, и оттого каждый звук приобретал характер намерения: шуршание газеты в руках у мужчины напротив звучало как предупреждение, хриплый кашель старухи у тамбура — как условный сигнал, а дребезг стекла в раме — как чьё-то нетерпеливое постукивание ногтем с другой стороны...