Лика Ветрова

Она ненавидела дождь. Это была не просто легкая неприязнь, а глубокая, иррациональная, выстраданная годами ненависть. Лиза вела мысленный счет всем испорченным свиданиям, когда дождь заставал врасплох и превращал прическу в сосульки, а настроение — в руины. Отмененным пикникам, размокшим в лужах любимым туфлям, вечно мокрым рукавам пальто и этому безнадежно серому, давящему на психику небу. Особенно она ненавидела пятничные пробки под этим дождем. Час пик, все спешат домой, злые, мокрые, нетерпеливые...

Павел ненавидел сюрпризы. Эта нелюбовь была не просто чертой характера, а фундаментом, на котором строилось все его существование. Тридцать четыре года, должность ведущего разработчика в системообразующем банке, квартира с геометрически выверенным интерьером в стиле хай-тек и отношения с миром, напоминающие идеально отлаженный код: никаких багов, никаких неожиданных исключений, только чистые, предсказуемые алгоритмы. Даже кофе он пил исключительно американо, потому что капучино, латте или, упаси боже, раф содержали в себе слишком много переменных — молоко разной жирности, сиропы, пену...

Двадцать третье сентября запомнилось Саше на всю жизнь. Не потому, что в этот день случилось что-то грандиозное — нет. Просто в этот день небо над Москвой решило, что людям пора напомнить, кто тут главный. Дождь начался внезапно. Ещё пять минут назад, когда Саша выходила из офиса на «Павелецкой», было просто серо и ветрено. Она подняла воротник своего бежевого пальто, поправила шарф, который связала ей бабушка ещё в прошлом году, и подумала, что успеет добежать до метро за те пять минут, пока небо окончательно не рухнет на землю...

Марина балансировала на подоконнике, пытаясь одной рукой держать штору, а другой — прицепить дурацкую гирлянду в виде сердец к карнизу. Гирлянда, насквозь пропитанная духом китайского ширпотреба, противно мигала и норовила соскользнуть обратно на пол. — Игорь, бога ради, подержи хотя бы стремянку! — взмолилась она, чувствуя, как пятка скользит по пластику подоконника. Игорь, который с умным видом изучал микроволновку на предмет разогрева пиццы, лениво подошел и приложил ладонь к железной ноге стремянки...

Они выросли в соседних дворах маленького городка, который стоял на излучине старой реки. Городок был из тех, что называют «тьмутараканью»: один хлебный магазин, одна школа, одна разбитая дорога до райцентра и бесконечное, тягучее лето, пахнущее тиной и нагретой пылью. С холма, где заканчивались дома, открывался вид на заводь — глубокую, темную, неподвижную часть реки, которую обходили стороной даже местные мальчишки. Вода там казалась густой, как масло, а кувшинки у берега росли такими крупными и белыми, что было в них что-то неживое, погребальное...