У Лены нет проблемы

В голове шум и гам. Всё вертится, скачет, как будто кто-то там бегает и не может остановится. Я иногда не понимаю, что происходит, зачем я тут стою, что я вообще делаю — и сразу накатывает тревога, холодная. Страх. Не за себя — за сына. В этот раз я отправила его к отцу на недельку, думала: пусть не видит меня такой. Пусть у него будет нормально, спокойно. Но он же молил, просил, чтоб быть рядом, чтоб помогать мне в трудные моменты… а я всё равно отправила. Потому что я знаю, какая я бываю. Я же не могла знать, что он останется со мной. Что он опять будет видеть меня — не людную, не опрятную, пугающую...

Проблема — у людей, которые заходят в чужой текст не чтобы прочитать, а чтобы дописать его за автора. Они не видят слов — они видят собственные догадки. Сами придумали, сами испугались, сами обиделись, сами же требуют объяснений. А потом ещё и делают вид, что «переживают». Вот это особенно занятно: когда «переживание» выглядит как привычка сидеть в комментариях и ковырять чужую жизнь. Если бы кто-то действительно хотел помочь — он бы действовал. Обратился бы туда, где этим занимаются профессионально...

Я написала, что общество — это рельсы. Что люди держат. Что сценарии «поздороваться — улыбнуться — уйти» работают как поручни. Всё так. Но я не договорила. Потому что те же самые люди умеют выбивать эти поручни из рук. Иногда — не со зла. Иногда — именно со зла. Вчера я ходила в поликлинику. Обычный визит: рецепт на антидепрессанты, продление. Рутина. Я к этому готовилась с утра: оделась, причесалась, взяла документы, повторила в голове, что скажу. Мне это важно — прорепетировать. Потому что если я запнусь, если почувствую давление, если кто-то начнёт давить — может щёлкнуть...

Я долго думала, что реабилитация — это когда тебя закрывают, лечат, кормят по расписанию и следят, чтобы ты никому не сломала нос. В больнице всё просто: ты либо опасна, либо нет. Либо спишь после укола, либо смотришь в потолок и считаешь трещины. А потом меня выписали — и началась настоящая реабилитация. Та, про которую не пишут на стендах в коридорах. Реабилитация в обществе. Среди людей. Там, где никто не обязан понимать, что с тобой происходит, но тебе всё равно надо жить. И, желательно, не разрушать то, что ещё держится...

Тот день стал самым страшным в моей жизни. Произошло это восемь лет назад. Я работала бухгалтером в областной больнице. Поджимал срок сдачи годового отчета. Кругом царила суета и бестолковая беготня, а тут ещё министерская проверка нагрянула практически без предупреждения. Главный врач тряс меня, требуя отчеты, а я не могла выдать ему внятные и правильные цифры — не те, что обычно готовят для проверки, чтобы чиновники мило улыбнулись и убрались восвояси. Это был настоящий пожар. Меня колотило изнутри,...

Я помню скрип в дверной скважине. Это пришел Сева. Он громко хлопнул дверью и в обуви прошел по коридору, посмотрев в мою сторону строгим взглядом. Я хотела отложить ноутбук, но — вот щелчок — и я уже сижу на кухне вся в слезах. По привычке медленно оглядываю себя. Шарюсь по карманам, иду в комнату к Севе. Он, как обычно, сидит за компьютером и громко слушает музыку в наушниках. В иной раз я боюсь к нему подходить, чтобы не спровоцировать себя или не напугать его. Он заметил меня, но не отреагировал...

Мое утро может начаться не с момента, когда я открываю глаза у себя в постели. Сегодня я очнулась, когда ледяная вода плеснулась мне на лицо. В этот момент главное — не паниковать. Я знаю. Я учусь. Это происходит со мной не в первый раз. Зубная щетка мокрая, а значит, зубы уже почищены. Мой план на тридцать минут: расчесаться, позавтракать и за работу. Я очень рада, что могу быть дома одна и мне нечего бояться в этот момент. Сева, мой сынок, уже ушел в колледж. В раковине одна тарелка — значит, он позавтракал...