Истории от Аиши

Две полоски проявились за три секунды. Я сидела на крышке унитаза и смотрела на тест, а за дверью свекровь объясняла Максиму, как правильно чистить картошку. Её голос проникал сквозь стену, громкий, уверенный, не терпящий возражений. — Не так! Кожуру толсто срезаешь, половина картошки уходит! Максим бормотал что-то в ответ. Я слышала интонацию — виноватую, оправдывающуюся. Он всегда так говорил с матерью. Как ребёнок, которого застукали за проступком. Я спрятала тест в карман халата. Вышла из ванной...

Дверь распахнулась так резко, что я вздрогнула. Я стояла у плиты, помешивала суп, и даже не услышала звонка. Потому что его не было. Нина Петровна вошла своим ключом. Прошла в кухню, как к себе домой, остановилась посреди комнаты и посмотрела на меня взглядом хозяйки, которая застала незваную гостью. — Пока я жива, ты здесь хозяйкой не будешь. Я стояла с половником в руке и не сразу поняла, что ответить. Не потому что растерялась. Просто было так абсурдно — слышать это в собственной квартире, купленной на наши с Димой деньги, в которой мы живём уже полтора года...

Я вернулась из командировки в десять вечера. Устала, хотела только душ и кровать. Ключ повернулся в замке легче, чем обычно — замок был новый. Я остановилась на пороге, не понимая. Потом вошла. Квартира была другой. Стены выкрашены в бежевый. Новые шторы — синтетика с золотыми кистями. Ковёр с розами. На месте бабушкиного секретера — белый глянцевый комод из IKEA. Вместо старого дивана с вытертым бархатом — кожаный угловой, с подстаканниками. Я стояла посреди гостиной и не узнавала свой дом. — Нравится? — голос Нины Борисовны прозвучал из кухни...

Первый раз я проснулась в три ночи от скрипа двери. Антон осторожно надевал джинсы в темноте, искал телефон на тумбочке. Я притворилась спящей. Слышала, как он выходит из комнаты, как тихо закрывает входную дверь. Лифт поехал вниз. Я лежала и смотрела в потолок. Думала про всё сразу. Про другую женщину. Про то, что уже полгода он какой-то не свой. Нервный. Вздрагивает от звонков. Долго сидит в телефоне. Отворачивается, когда я подхожу. Вернулся он через час. Лёг тихо. Пах улицей и сигаретами, хотя не курил уже два года...

Я услышала шорох бумаги раньше, чем увидела её. Вернулась с работы на час раньше — отменили планёрку — и замерла в прихожей, потому что из спальни доносились звуки. Не воровские, осторожные, а обычные, домашние. Кто-то листал документы. Открывал ящики. Вздыхал. Я толкнула дверь. Свекровь сидела на полу возле моего комода, вокруг неё были разложены папки, конверты, старые фотографии. Она держала в руках свидетельство о праве на наследство. Моё. То, которое пришло три недели назад после смерти тёти Веры...

Она стояла у окна и смотрела на двор, когда услышала звонок. Три дня назад они въехали, коробки ещё не распакованы до конца, на кухне пахло новой мебелью и краской. Я открыла дверь, ожидая курьера с посылкой, а на пороге стояла свекровь с сумкой и улыбкой человека, который пришёл домой. Она вошла без приглашения, сняла туфли и прошла в гостиную, оглядывая всё так, будто проверяла, правильно ли мы расставили мебель. Села на диван, положила сумку рядом. Я стояла у порога и чувствовала, как что-то меняется...

Она швырнула упаковку салфеток на стол так, что они разлетелись по столешнице. Дешевые, тонкие, не те. Я стояла у плиты и помешивала суп, не оборачиваясь. Знала, что сейчас начнется. Опять. — Я же просила не покупать эти дешевые салфетки! Голос Валентины Ивановны звучал так, будто я совершила преступление. Будто я не салфетки купила, а предала семью. — Они были в акции, — ответила я спокойно. — Пятьдесят рублей вместо ста двадцати. — Вот именно! Дешевка! Они разваливаются в руках! Я продолжала мешать суп...

Она стояла у раковины и мыла посуду. Обычная сцена — невестка, свекровь, новая квартира, третий день после новоселья. Коробки ещё не разобраны, пахнет краской и свежим деревом. А я смотрела на руки Людмилы Петровны — как она открывает кран полной струёй, как вода бьёт и разбрызгивается, как она даже не пытается прикрутить напор. И я поняла: сейчас что-то сломается. Не кран. Что-то во мне. — Людмила Петровна, может, чуть потише воду? А то счётчик наматывает... Она обернулась. Медленно. Посмотрела так, будто я попросила её выйти вон...

Я увидела их случайно. Просто забыла телефон дома и вернулась с работы раньше на три часа. Ключ повернулся в замке бесшумно, дверь открылась — и я услышала смех. Женский. Из нашей спальни. Дальше всё было как в тумане. Я толкнула дверь. Иван вскочил с кровати. Она — блондинка лет двадцати пяти, с размазанной помадой — попыталась накрыться одеялом. Моим одеялом, которое я выбирала в Икее, стирала, гладила. Никто не кричал. Я просто стояла и смотрела. Иван бормотал что-то — имя её не помню, не важно — извинения, объяснения, слова, которые ничего не значили...

Я стояла посреди своей новой квартиры и не могла поверить, что это правда. Голые стены пахли свежей штукатуркой, под ногами скрипел новый паркет, сквозь незавершенные окна лился яркий майский свет. Моя квартира. Купленная на мои деньги. Оформленная на моё имя. Первая в жизни недвижимость, которая принадлежала только мне. Восемь лет я копила. Восемь лет работы в трёх местах, отказов от отпусков, одежды с распродаж, бутербродов вместо обедов в кафе. Восемь лет, пока мои ровесники брали кредиты и ипотеки, я собирала наличные...

Я проснулась от звука ключа в замке. Семь утра субботы. Антон ещё спал, раскинувшись на половине кровати, его рука лежала на моей подушке. Я услышала шаги в прихожей — лёгкие, уверенные. Потом щелчок выключателя, шум воды на кухне. Кто-то заварил чайник. Моё сердце ухнуло вниз. Я знала эти звуки. Знала эту манеру двигаться — быстро, по-хозяйски, без оглядки. Это была его мать. Я натянула халат и вышла. Элла Михайловна стояла у плиты, помешивала что-то в кастрюле. На столе уже лежали нарезанные овощи, рядом стояла её сумка, из которой торчали пакеты с продуктами...

Она стояла в прихожей нашей новой квартиры и перебирала ключи на своей связке — медленно, методично, как перебирают чётки. Я замерла у порога кухни с кружкой недопитого кофе в руках. Пахло ещё свежей краской и новой мебелью, в углу громоздились нераспакованные коробки с посудой, на подоконнике лежал скотч и маркер. Мы въехали три дня назад. Три дня. — Маш, ты дома? — крикнула Лариса Петровна в глубь квартиры, не поворачивая головы. Голос был уверенный, хозяйский. Она прошла в гостиную, сняла туфли и поставила их аккуратно у стены, развернула пакет с пирожками и двинулась на кухню...