Записки сельского фельдшера

Пришла ко мне как-то наша Клавдия. Зашла тихо, дверь за собой скрипучую аккуратно притворила. Смотрю на нее - и не узнаю. Была баба справная, румяная, голос звонкий, как колокольчик на тройке. А тут стоит передо мной тень. Пальто старенькое, не по погоде тонкое, на ногах галоши стоптанные, хотя по нашей грязи впору сапоги надевать. Села она на табуретку, руки на коленях сложила и смотрит виновато. Налила я ей чаю горячего, блюдечко с пряниками пододвинула. А она пряник взяла, в руках подержала, да и обратно положила...

Помню заходил ко мне Григорий. Тот самый Гриша, от тяжелого взгляда которого у нас в Заречье даже собаки дворовые хвосты поджимали. Сел на табуретку у кушетки, шапку-ушанку в огромных своих, мозолистыми буграми покрытых руках мнет, а сам… улыбается. И принес он мне не жалобу на поясницу, а горсть кедровых орешков да баночку меда свежего. «Семёновна, - говорит голосом глухим, будто простуженным, - а я ведь дедом стал. Назвали Ванькой». И столько в этом простом слове «Ванька» было нежности, что у меня самой ком к горлу подкатил...

Помню заходил ко мне Леша. Наш сельский ветеринар. Большой такой, плечистый, в дверь моего старенького медпункта еле протиснулся. Снял рабочую куртку, пропахшую сеном и коровьим молоком, сел на белый табурет, а тот под ним аж скрипнул жалобно. Меряю я ему давление, манжета на его богатырской руке едва сходится. А он сидит, глаз поднять не смеет, смотрит на свои резиновые сапоги со следами осенней грязи. Потеет, дышит тяжело. Стыдится он себя, понимаете? Стыдится своей полноты, своего большого, грузного тела...

Сидела я помню утром у окна в своем медпункте, перебирала старые карточки. Дождик моросит, лужи на дороге пузырятся. И вижу - идет наша Галина. Идет медленно, бережно поддерживая под локоток своего отца, дядю Ваню. Он в стареньких резиновых сапогах чуть шаркает по мокрой траве, тяжело опираясь на палку. А Галя на ходу ему воротник его поношенной куртки поправляет, да кепку на седую макушку поглубже натягивает, чтобы сырым осенним ветром не продуло. Смотрит на него так ласково, с такой тревогой затаенной...

На пороге моего кабинета тогда появилась наша новая учительница, Ирина Васильевна. Помню, как она только приехала к нам по распределению. Худенькая, глаза огромные, испуганные, а пальтишко на ней легонькое, совсем не для наших ветров. Дали ей третий класс. Прежняя-то их учительница на пенсию ушла, вот на молоденькую Ирочку этих деток и повесили. Детки шумные, шебутные, но все свои, деревенские. А среди них - Колька из Сосновки Эх, Коля… Мальчонка этот был у нас в деревне как заноза. Мать его, Царствие Небесное, утонула, когда ему и шести не исполнилось...

Случилась эта история в самом конце девяностых. Деревня наша всегда жила как один улей, а в те годы особенно. Выживали огородами да скотиной. И тем, что держались друг за дружку. Жила в соседней нашей Ольховке женщина одна, Люба. Женщина видная сорока пяти годков. Только вот глаза у нее всегда были такие, будто она сквозь серую пелену на свет смотрит. Горе горькое ее тогда придавило: муж несколько лет как трагически погиб, а единственный сынок на заработки в областной центр подался. Приезжал редко, все дела, заботы...

Было это в середине девяностых. Работала у нас в сельпо продавщицей Нина Петровна. Шестьдесят годков ей тогда стукнуло. Женщина статная, голос певучий, а глаза - словно два омута усталых. Магазин для нее был не просто местом, где хлеб да мыло выдают. Это ж ее царство было, спасение ее. Зайдешь, бывало, к ней за солью. В сельпо пахнет душистым перцем, килькой пряного посола и хозяйственным мылом, что ровными брусочками лежало на нижней полке Нина за прилавком стоит спина прямая, лицо приветливое...

Помню пришла тогда ко мне Анюта из соседней Берёзовки. Деревня их тут рядышком, через речку мосток перейти - и на месте. Женщина она статная, добрая, глаза ясные. Только вот зашла ко мне, опустилась на старую кушетку, а руки у нее мелкой дрожью ходят. Давление, говорит, Семёновна, померь, что-то в ушах шумит, словно пчелиный рой поселился. Я тонометр достала, манжету ей на руку накинула, а сама в глаза заглядываю. Вижу ведь - не в давлении тут дело. Душа у человека не на месте. Анюта наша уже пять лет как вдовой жила...

Было это в восьмидесятых. Жили у нас Андрей да Зинаида. Жили рядом, через два дома. Росли на одних глазах. Он - парень крепкий, хозяйственный, с глазами смешливыми. Она - стройная, как берёзка, коса до пояса, а нрав тихий, но твёрдый. Собирались они пожениться. Всё уж было готово к свадьбе. Соседки с ног сбились, пироги пекли, настойки по бутылям разливали. Мать Андрея, Катерина, светлая ей память, ткань где-то в районе достала, костюм сыну справила - загляденье. Оставалась до свадьбы всего неделя...

Жил у нас в Сосновке Степан. Мужик он был хороший, работящий. На тракторе работал так, что председатель нарадоваться не мог. Жена Даша за ним как за каменной стеной. Одно только плохо - характер у Степы был вспыльчивый, как порох сухой. Чуть что не по нему - сразу заводится, голос повышает. А особенно тяжело ему приходилось, когда дело касалось тещи его, Марии Васильевны. Жила она в райцентре и почти каждые выходные приезжала к дочке да внукам в гости. Как сейчас помню: останавливается наш старенький пыльный ПАЗик у сельпо, двери со скрипом открываются, и сходит она...

Я в Заречье наше приехала еще молодой. И почти сразу приметила парнишку одного - Геннадия. Парень он был работящий, спокойный, как глубокая река. Трактористом работал. Бывало, идет со смены - лицо от пыли серое, руки в мазуте, усталый, а улыбается. А безотказный какой он был. Кому огород вспахать, кому дров привезти - Гена всегда тут как тут. За девушками он не бегал, на танцы в сельский клуб редко заглядывал. Всё больше с техникой своей возился да матери по хозяйству помогал. Но однажды, помню, как весна в тот год ранняя выдалась, стали мы за Геной перемены замечать...

Началось всё после похорон бабушки Агафьи. Народ расходился с нашего сельского кладбища тихий, задумчивый. Осень тогда стояла прозрачная, листья под ногами шуршали, словно перешептывались. Жалели старушку искренне, от всего сердца...