Ирина А.

Бывают вечера, которые с самого начала кажутся вырезанными из иной, более плотной и звонкой материи. Они начинаются с тихого щелчка, едва уловимого смещения реальности, и ты уже знаешь: всё, что произойдет дальше, останется с тобой навсегда. Таким был тот вечер в ресторане. Этот ресторан был не моим выбором. Слишком пафосно, слишком дорого, слишком много зеркал и позолоты, в которых тонешь, как в холодном, искрящемся болоте. Но Катя обожала это место. Говорила, что здесь «пахнет деньгами и историей», и для нее это было высшей похвалой...

Курорт в самом разгаре. Воздух, густой от запаха хвои, горячего асфальта и дальнего, но неотвратимого дыхания моря, звенел от птичьего гомона и приглушённого гула голосов. Машины, выстроившись в неторопливый ручей, ползли по серпантину, сверкая на солнце лаком и стеклом. В этом потоке, как старая, задумчивая щепка, двигался потрёпанный микроавтобус цвета выгоревшей бронзы. За рулём - Иван. Он водил вот уже двадцать пять лет. Сначала грузовик, потом маршрутки в городе, а теперь этот курортный шаттл, возивший отдыхающих от вокзала до санаториев и обратно...

В уездном городе N время текло неспешно, словно густой летний мёд, застывая в промежутках между низкими деревянными домами, затерявшимися среди бесконечных садов. Стоял 1882 год. Великие реформы, отмена крепостного права, слухи о новых железных дорогах и фабриках доходили сюда из столиц приглушённым эхом, едва шевеля занавески в гостиных и не в силах по-настоящему взволновать это сонное царство. Жизнь здесь измерялась не годами, а сменами времён года, праздниками, рождениями и похоронами. И все друг друга знали...

Есть у меня маленькое серебряное кольцо с потускневшей бирюзой, похожей на каплю неба, пойманную и навеки заточённую в металле. Я ношу его на цепочке, под свитером, чтобы холодный металл касался кожи. Это не украшение. Это шрам, зашитая рана, память о той зиме, которая пришла внезапно, в разгар лета, и осталась со мной навсегда. Дело было в семьдесят шестом. Эпоха застоя, как её теперь называют. А тогда это называлось просто жизнью - предсказуемой, обкатанной, как рельсы трамвая. Проснулся, завел будильник, выпил чаю с батоном и сыром «Дружба», пошел на работу...

Все было выкрашено в цвет уставшей осени - тот особый оттенок, что наступает после того, как первые заморозки выхолодят землю, но еще не решатся укутать ее в белое. Клены сбросили листву за одну ночь, словно по команде, и теперь их черные, мокрые ветви без всякой надежды скребли по низкому, подбитому ватой небу. Наш городок, всегда дремавший, в такие дни впадал в настоящую спячку, затаившись в ожидании долгой и неласковой зимы. Воздух был густым и влажным, пах прелой листвой, горьковатым дымом из печных труб и чем-то еще - то ли тоской, то ли забвением...