Ира Воскресенская

В Амстердаме 1642 года, в мастерской, пропахшей масляными красками и старым деревом, Рембрандт ван Рейн заканчивал свою самую амбициозную работу — "Ночной дозор". Полотно размером с небольшую стену, полное движения, света и теней, должно было стать его триумфом. Но когда заказчики — богатые стрелки городской гвардии — увидели результат, их лица вытянулись от недоумения. Где парадный портрет? Почему столько теней? И что это за странная девочка в золотом платье посреди суровых мужчин? Рембрандт молчал, кисть в его руке дрожала, а глаза блестели — то ли от гордости, то ли от предчувствия...

Весной 1807 года Наполеон Бонапарт, человек, чьё имя гремело от Парижа до Москвы, стоял в тишине перед полотном. Его шинель ещё пахла дымом сражений, а глаза, привыкшие к картам и войскам, теперь смотрели на "Клятву Горациев" — работу Жака-Луи Давида, созданную за два десятилетия до этого момента. Говорят, что тогда слёзы катились по его щекам — не от боли, не от поражения, а от чего-то, что тронуло его глубже, чем могли бы тронуть победные марши. Это была не сцена триумфа, не его собственный портрет...