ИнтрaВетра

В тот вечер я поднялась на наш девятый этаж с пакетом из супермаркета и мысленно считала ступеньки, как будто это могло успокоить. Лифт опять не работал — у нас это не новость, а привычка дома. Новость была в другом: телефон в кармане завибрировал, и на экране высветилось «Неизвестный номер»...

В метро у меня случайно включился старый трек. Это не тот, который «на каждый день», а тот, который лежит где-то внизу списка, как запасной ключ. В вагоне гудело ровно, двери хлопали с одним и тем же вздохом, а в наушниках — знакомый припев, который я не слышал лет пять. Я даже не сразу понял, что подпеваю губами: тихо, почти стыдно, будто рядом кто-то может прочитать мысль. Палец сам потянулся к экрану — выключить, перелистнуть, сделать вид, что это уже не моё. Но поезд дёрнулся на стыке рельсов, и я почему-то оставил...

Коробка с доставкой стояла на табуретке у входа. Лиза вернулась из пункта выдачи и не распечатывала её — просто смотрела, чувствуя, как в груди поднимается знакомая тяжесть. В этом городе всё было чужим: воздух, остановки, даже тишина в их съёмной квартире. Единственным «своим» казался лист на холодильнике с таблицей расходов и жёлтой строкой «первый взнос». Славик вышел из кухни с чашкой и сразу увидел коробку. — Это что? — Увлажнитель… и пара мелочей, — сказала Лиза, уже заранее защищаясь. — Мы же договорились: сначала взнос, потом мелочи...

Рашид выходил во двор ещё до того, как просыпались окна. Он любил этот короткий отрезок тишины, когда снег чистый, как лист, а двор принадлежит только скрипу лопаты. Потом приходили люди — и вместе с ними замечания, будто мусор появляется не от их рук. Его редко называли по имени. В чате дома он был «дворник», в разговорах — «этот с метлой». Рашид привык быть невидимым. И, чтобы не чувствовать лишнего, повторял про себя: «Мне всё равно». В то утро намело так, что дорожки исчезли. Снег лежал на машинах тяжёлыми шапками, воздух был плотный, и каждый удар лопаты отдавался в ладонях...

"Мне раньше казалось: если ты прав, то должен выдержать паузу. А в семье пауза — это не “принцип”, это холод, который быстро расползается по комнатам. Иногда достаточно маленькой передачи из рук в руки, чтобы вернуть воздух. Не победить, а просто снова стать людьми." Он держал паузу уже второй день. Ему всегда казалось: если ты прав, надо молчать. Не оправдываться, не суетиться, не бежать первым с «давай поговорим». Взрослый человек выдерживает. Взрослый человек не просит прощения за то, чего не сделал...

Утром Лена шла на работу как на экзамен. Не потому, что боялась — потому что впервые за долгое время собиралась говорить по‑честному, а не выскальзывать, как обычно. Офис встретил её привычным гулом, запахом кофе и звоном кружек. Лёха, завидев её, поднял большой палец. — Жива! А то в пятницу все шушукались, что ты в запой ушла или замуж вышла, — хохотнул он. — Почти, — усмехнулась Лена. — В семейную жизнь старшего поколения. Он не понял, отмахнулся и ушёл к себе. А Лена дыхнула глубже и направилась к кабинету начальника...

Он поднялся, подошёл к Лизиной двери. Постучал. Музыка не убавилась. Постучал сильнее. Музыка продолжала играть, но через минуту замок щёлкнул. Дверь приоткрылась на ладонь. В щели — её лицо, покрасневшее, упрямое...

Виталий подъехал к знакомому подъезду на десять минут раньше. Так выходило всегда. Лучше посидеть в машине, чем подниматься и торчать в прихожей, ловя чужие тени на стенах и запах чужой готовки. На пассажирском сиденье лежал пакет с плюшевым кактусом и два билета в кино...

До пятницы оставалось два дня. Они тянулись странно: вроде всё как всегда, но Лена внутри уже жила ожиданием — своего отгула, похода с мамой в поликлинику, и почему‑то ещё — той маршрутки. Вечером она поймала себя на том, что специально вышла раньше и подошла к остановке на пару остановок дальше от дома — там, где в тот раз зашла пожилая женщина. Маршрутка подъехала та же, с поцарапанной дверью. Лена подсела к окну, вглядываясь в каждого входящего. Но ни серого платка, ни клетчатой сумки с зеленью...

Она долго держала телефон в руке, пока экран не погас. Только тогда снова зажгла его, стёрла «в субботу заеду» и, не давая себе времени передумать, набрала: «Мам, я сегодня к тебе заеду. Через час буду. Надо что‑нибудь купить?» Палец дрогнул на кнопке «отправить», но сообщение всё-таки улетело. Почти сразу пришло: «Ничего не надо. Я так… Я не готова, прибраться надо». И следом ещё одно: «Ты правда приедешь?» Лена невольно усмехнулась. Вот оно — «прибраться надо». Классика. Она опустилась на освободившееся сиденье, когда люди вышли на следующей...

Когда в коридоре прозвенел сигнал смены модуля, панель у двери вспыхнула зелёным. Джейк провёл ладонью по металлу — дверь отъехала, открылся полукруг столов и окно на звёздное небо над куполом. Пятнадцать пар глаз смотрели с привычной смесью скуки и ожидания. — Модуль семь. Этика принятия решений. Тема — необратимость, — сказал он. На первой парте сидел уверенный Мэтью — сын советника. Рядом сутулилась Мира. В последнем ряду — рыжеватый Тим с синяком недосыпа. «Они знают почти всё, кроме главного», — подумал Джейк...

Лифт снова не работал. Игорь узнал об этом на первом этаже — по бумажке, криво прилепленной поверх старых объявлений. «Лифт временно отключен. Ведутся ремонтные работы. Администрация». Внизу — давняя дата, поверх неё чужое: «ага, как же»...