Внутренняя вертикаль

ПАССИОНАРИЙ КАК ЧЕЛОВЕК ХРОНИЧЕСКОГО НАПРЯЖЕНИЯ Психическое состояние пассионария по своей структуре очень похоже на то, что в военной психологии описывают как хронический стресс ожидания угрозы, фрустрационное напряжение и дефицит контроля. Разница лишь в том, что у военнослужащего это возникает в экстремальной обстановке, а у пассионария — становится образом жизни. Пассионарий постоянно живёт на пределе. Он прыгает выше головы, ломится через целину, прошибает стены там, где другие выбирают спокойную траекторию. А значит, его нервная система всё время работает в режиме высокой нагрузки. Это не расслабленная нирвана и не комфортное течение жизни, а постоянное преодоление. Особенно сильно его подтачивают четыре вещи. 1. Хронический стресс: движение к сверхнормативной цели всегда связано с неопределённостью, риском и высокой ценой ошибки. 2. Фрустрация потребности в принятии: пассионарий часто нестандартен, а значит, не вписывается в норму и получает меньше тепла, признания и поддержки. 3. Cоциальная изоляция: его путь одиночный, и это не случайность, а следствие самого типа личности. 4. Дефицит контроля: результат не гарантирован, а значит, внутреннее напряжение не снимается до самого конца пути… более того, конца у пути вообще нет. Именно поэтому состояние пассионария нельзя описывать как спокойствие или внутренний отдых. Это скорее режим постоянной собранности, напряжения и фрустрации, очень похожий на психическое состояние человека, длительно находящегося в зоне боевых действий. Разница лишь в том, что для пассионария это не временный эпизод, а норма существования. Путь к мечте для него не украшение жизни, а сама жизнь. И потому он всё время живёт в состоянии предельного внутреннего усилия. Это состояние подтачивает психику, несколько вещей сразу: адаптационные ресурсы психики — способность долго выдерживать напряжение; чувство предсказуемости и контроля — человек не знает, что будет дальше; внимание и саморегуляцию — труднее сохранять концентрацию и управлять эмоциями; стрессоустойчивость — постепенно истощается при длительном ожидании угрозы (ошибка, неудача). Это состояние может переходить: ·   в острую стрессовую реакцию, ·   в дезадаптацию, ·   в хроническое стрессовое истощение. Что же делать? 1. Не жалуйся, не ищи понимания у нирванщиков. Они будут обесценивать твой замысел и переключать на релакс-дофамин. 2. Отдых. Не фильмы или тусня, от которых мозг ещё больше устанет. А такой отдых, когда мозг отключается. И никаких гаджетов! 3. Минимизация дискоморта по мелочи. Вроде голода и жажды, несвежего тела и пыльного пола… Мелочи, но они подрывают компенсаторный ресурс психики. А он необходим пассионарию, как воздух, чтобы ломиться вперёд. Пассионарий платит нервами за путь, но именно этот путь и делает его живым.

ОБЕСЦЕНИВАНИЕ ЛЮБВИ: ПОЧЕМУ ПРИВЕРЖЕННОСТЬ СТАЛА «ДИАГНОЗОМ» Идеалы любви, описанные в классической культуре, — это не просто «красивые истории». Это вершины духовного поиска авторов, образцы индивидуализированной приверженности, которая не зависит от выгоды или ответного «да». Ромео любит Джульетту, Марк Виниций в «Камо Грядеши» идет против мира ради Лигии, Татьяна Ларина годами сохраняет в себе чувство к Онегину. Это любовь к конкретной, уникальной Личности. Но современному социуму такая любовь не просто не нужна — она ему антагонистична. Социализированное стадо формируется как система взаимозаменяемых винтиков. В этой системе не может быть уникальных связей. Поэтому индивидуализированная приверженность сегодня официально объявлена патологией. Её называют «аддикцией», «маниакальностью», «нездоровой зависимостью». Социум активно учит особь: если тебе сказали «нет», ты должен мгновенно переключиться на другой «объект». Для стада неважно, в чьи глаза ты смотришь, важно лишь, чтобы процесс размножения не прерывался. Это приучение к обезличенности начинается еще в школе. Звонок — и ты обязан за секунду выключить интерес к физике и включить интерес к физкультуре. Тебя дрессируют как компьютер: нажал кнопку — сменил программу. У тебя не должно быть субъектности, не должно быть «потока», не должно быть глубокой инерции чувств. Классическая культура vs Социальная дрессировка: В культуре: Любовь — это верность идеалу и конкретному человеку, даже если она трагична (Шекспир, Пушкин, Тургенев). В социуме: Любовь — это сервис по подбору партнера. А верность тому, кто тебя отверг, — это повод для визита к психиатру. Социум не просто «не дорос» до идеалов культуры. Он — их антипод. Он целенаправленно выжигает в человеке способность к глубокой личной привязанности, заменяя её «гибкостью» на рынке тел. Помните: когда вас называют «аддиктом» за вашу верность чувству, это стадо пытается стереть вашу индивидуальность и сделать послушным членом свинофермы, где «лишь бы кого-то» и «неважно кого».

ЗАПРЕТ МЫСЛИТЬ: КАК СОЦИУМ ПАРАЛИЗУЕТ АУТЕНТИЧНОЕ МЫШЛЕНИЕ Мышление начинается не с формул и не с красивых слов. Оно начинается с выбора повестки: о чём вообще думать? И вот здесь социум ставит первый запрет. Есть вопросы, которые «не положено» поднимать. Например, старение как болезнь, которую можно лечить, а не как священную неизбежность. Уже нельзя. Уже подозрительно. Дальше идёт обобщение. Ты смотришь вокруг и видишь: город травит выхлопами, промышленность запускает в оборот радиоактивные и химические вещи, среда в целом подтачивает человека. Но и это обобщать «не положено». Кто ты такой, чтобы делать вывод? Только санкционированный эксперт, да и тот скажет ровно то, что безопасно для системы. Потом — причинно-следственные связи. Ты видишь, что социальное давление толкает человека к более быстрому распаду. Видишь, что индустриальная цивилизация производит болезни, которые потом называют «естественными». Но как только ты пытаешься связать причины и следствия, сразу включается запрет: «Это слишком сложно», «это недоказуемо», «это не так однозначно». На деле это не защита истины, а защита удобного тумана. И наконец — оценки. Вот тут начинается самое смешное. Нам говорят: «Нельзя оценивать, это оценочность». Но ведь весь мир только и делает, что оценивает. Потребители оценивают товары, судьи — людей, работодатели — кандидатов, мужчины — женщин, женщины — мужчин. Оценка — это не дефект мышления, а его базовая часть. Но если человек даёт нравственную оценку социальным явлениям, если он говорит не «часто» и не «принято», а «достойно» или «недостойно», его тут же пытаются заткнуть. Вот почему любые слова про «социальные бактерии», «опарышей» и прочие жёсткие метафоры — это не просто провокация. За ними стоит нравственная шкала. Не нормальность как массовость, а достоинство как мера. Эта шкала нужна не для снобизма и не для морализаторства. Она нужна как антирецидивный препарат: чтобы не вляпаться обратно в болото коллективного мышления. Потому что без нравственной оценки остаётся только один способ жизни: не задавать вопросов, делать как все и бежать туда, куда бегут все. Это уже не мышление. Это стадный автопилот.

ЧЕЛОВЕК КАК САДИСТ: ПОЧЕМУ ЧУЖАЯ БОЛЬ СТАНОВИТСЯ УДОВОЛЬСТВИЕМ Есть неприятная мысль, от которой обычно отмахиваются: в человеке очень много садизма. Не вся его природа сводится к этому, но садистическое начало в нём явно одно из базовых. И когда люди скапливаются в стадо, скучиваются в тесную социальную массу, этот садизм не исчезает — он начинает проявляться наружу, усиливаться, нарастать, как цепная реакция. 1. Внутренний котёнок и внутренний живодёр В одном человеке живут две фигуры: внутренний котёнок и внутренний садист-живодёр. И если не осознавать эту связку, внутренний садист начинает мучить собственного котёнка. А потом то же самое переносится наружу: человек начинает мучить уже не только себя, но и других. Социальная среда здесь не лечит — она, наоборот, часто усиливает эту поломку. 2. Человеку приятно чужое страдание Это табуированная тема, потому что она выставляет человека в очень неприглядном свете. Но если смотреть честно, то чужая боль нередко приносит удовольствие — напрямую или через чувство превосходства, облегчения, злорадства. В русском языке есть точная формула: «У соседа корова сдохла, а мне приятно». Это и есть один из простейших человеческих механизмов. Даниил Андреев в «Розе мира» описывал идею о том, что мир устроен так, чтобы из страдания выделялась некая энергия «гаввах», которой питались злые духи. Я бы сказал проще: этой энергией питаются не абстрактные сущности, а вполне обычные люди. Те, кто страдает, и те, кто причиняет страдание, очень часто подпитываются этим процессом. 3. История как музей садизма Если посмотреть на историю без сиропа и приукрашивания, там очень мало альтруизма и очень много насилия, угнетения и войны. Это и есть апофеоз садизма. Современная социальная реальность продолжает ту же линию: травля в школе, дедовщина в армейских коллективах, насильственные формы «воспитания», агрессивный спорт, где вокруг зрелища выстраиваются полицейское оцепление, ведь речь идёт о потенциально опасной разрядке коллективной жестокости. Есть и более «приличные» формы. Например, пенитенциарная система. Да, без неё социум развалится, преступность захлестнёт всех. Но это не отменяет того, что уголовное наказание — это институционализированное мучение. В эти структуры нередко идут люди, которым сама логика принуждения и причинения боли не чужда. Система просто легализует их наклонность. 4. Садизм не только в преступнике Садистическое начало не ограничивается преступностью. Оно есть и в бытовом унижении, и в бюрократическом давлении, и в психологическом прессинге, и в удовольствии от чужого провала, и в БДСМ-практиках, где это начало просто получает ритуальную форму. Форма может быть разной, но ядро одно: кому-то становится легче или приятнее от того, что другому хуже. Именно поэтому человеку важно дистанцироваться от социальной живодёрни. Во-первых, чтобы не стать жертвой чужого садизма. Во-вторых, чтобы самому не включить в себе внутреннего живодёра и не начать рационализировать это как «справедливость», «защиту интересов» или «они сами виноваты». 5. Пассионарий и необходимость дистанции Если ты видишь в себе садистические импульсы, не надо романтизировать их и тем более доверять им власть. Их надо распознавать и блокировать. Потому что как только ты дашь им ход, ты начнёшь объяснять себе, почему мучить другого — нормально. И это очень опасная дорожка. Оргвывод простой: в человеке действительно много садизма, а в коллективе он усиливается. Поэтому дистанция — не каприз и не снобизм, а способ не быть съеденным и не стать тем, кто сам ест других.

ОТКРЫТЬ В СЕБЕ ВНУТРЕННЕГО КОТЁНКА Нам часто советуют «открыть внутреннего ребёнка». Но, честно говоря, ребёнок — существо слишком шумное, агрессивное и местами садистичное. Дети ломают игрушки, мучают насекомых, устраивают истерики и с удовольствием встраиваются в социальную жестокость, если среда их к этому подталкивает. А вот внутренний котёнок — совсем другое дело. Котёнок вызывает не агрессию, а заботу. У него большие глаза, мягкая мордочка, испуганная уязвимость, тонкий голосок. Он не наглый, не доминантный, не самодовольный. Он не требует, не крушит, не изображает силу. Он просто есть — живой, трепетный, ранимый. И именно поэтому его хочется беречь. Посмотрите на взрослого кота: он уже может быть наглым, почти аристократичным в своём высокомерии. А котёнок — это чистая милота, чистая незащищённость, чистая просьба о бережном отношении. И вот это состояние, я думаю, нужно открывать в себе. Потому что внутренний диалог у большинства людей — это не мудрость, а помойка. Это вечный спор с внутренним обвинителем, оправдания перед невидимым судом, запугивание себя катастрофами, прокручивание унизительных сцен, которых никогда не было, и прочее психическое дерьмо, которое жрёт энергию и оставляет после себя только усталость. А если внутри у тебя живёт котёнок, то и разговор с собой меняется. Ты уже не орёшь на себя, не кусаешь себя изнутри, не разыгрываешь трагедии. Ты начинаешь говорить с собой мягче, тише, бережнее. Не как надсмотрщик, а как тот, кто держит на руках маленькое существо, которое нельзя травмировать. И вот это, возможно, куда важнее, чем «внутренний ребёнок». Потому что котёнок — это не капризная социальная личинка, а образ мягкости, уязвимости и доверия к жизни. А без этого пассионарная мечта вхолостую выгорает на грубом внутреннем шуме. Откройте в себе внутреннего котёнка. Не чтобы расползтись в умилении, а чтобы перестать внутри себя жить как зверь, грызущий сам себя.