Иллюзии Надежды

Недавно я познакомилась с мужчиной. Как ни странно, именно мужчины особенно вдохновляют меня на рассуждения. Он — классный. Им можно восхищаться. Что-то сродни греческому богу - Дионису, и его 2 ликам. И как-то вскользь он сказал, что в нём уживаются как минимум двое, а может, и трое. Его словами - «шизофрения». Днём — форма Загрея. Он не стесняется бахвальства и описывает себя лаконично: «охуенный». Правильный. Униформа. Интересен. Но стоит солнцу спрятаться за горизонт, а в его руке (в моих фантазиях )— стакан виски со льдом) — просыпается другой лик Диониса: Вакх. И это натолкнуло меня на мысль: мы все не одни в себе. Сколько живёт во мне? Я, наверное, целая пьеса в трёх актах. И каждый мой период — не просто смена маски, а проживание. Порой — женщина, без ума от искусства. Та, что жалеет: не поглощала курс «мировой художественной культуры» в юности, и теперь жаждет впитывать всё, до последней крошки. А порой — хирург души. Когда читаю расклад на Таро, вытаскиваю суть из поля — точно, точно — скальпелем. Или… На крыше с друзьями — простая, разухабистая, живая. Я умею создавать вайб. Атмосферу. Свою компашку, в которой каждому тепло и легко. Где чужой становится своим. Я сокращаю дистанцию. Но, чёрт возьми, я умею быть и той женщиной, от которой сносит крышу. Сексуальной. Манящей. Жадной до жизни. Такой, которой не просто хочется — которую жаждешь. Витальной. А потом — борщ. Глаженые рубашки. Стрелки на брюках. И вечер, где я просто сижу рядом. Слушаю. Киваю. Не вставляю своё. Потому что у меня тоже бывает боль. Я просто не всегда её показываю. Моя уязвимость — редкость. Как алмаз, хранимый в бархатной коробке. Я не делюсь ею на людях. Даже мои друзья узнали, что я — Ксюша, только через полтора года. А ведь это для меня не просто уменьшительно-ласкательное, а очень интимное. Доверительное. Или, скажем, мои «5 минут откровенности» — но о них без подробностей. Во мне есть и «Игорь Петрович». Тот самый, что «щас всё запиздярит», соберёт шкаф, разберётся с долбанной конструкцией сифона — пусть даже с похмелья. Может и похабщину ввернуть. Он реальный. Он во мне. А сейчас, наверное, пишет лирик. Помню, в шестом классе, на биологии, я так увлечённо рассказывала про дождевых червей, что учительница, не скрывая восторга, сказала: «Новая Цветаева растёт». Я запомнила. Может, и правда — во мне что-то есть от того стыка русского авангарда и символизма. Хотя всей душой я люблю Ахматову. Ту, что я читала подруге наизусть, на каждом переулке Питера. С дрожью. Потому что когда чувствуешь — текст становится дыханием. И, наверное, поэтому мне легко распознать тех, в ком тоже живёт много личностей. Мы не играем роли. Мы проживаем архетипы. Нам не нужно выбирать — быть музой, ведьмой, другом или хозяйкой. Мы просто есть. В полном составе. И, может быть, весь смысл — не в том, чтобы выбрать одну версию себя. А в том, чтобы признать: внутри нас живут все. И каждый выходит в нужный момент. Как мафия по ночам. ⸻ P.S. Хочу закончить стихотворением малоизвестной поэтессы Нины Искренко: Я хочу тебя нарисовать Я могу пожалуй это сделать Но могу конечно и не делать Чтобы лишний раз не рисковать Я хочу тебя поцеловать Целовать я вроде бы умею Вот сейчас пойду лицо умою и вперёд. Так что? Не целовать? Я могу вообще-то и убить Ну в порядке самообороны Ведь бывает знаешь НА СТОЛИЦУ ЭСКАДРОНЫ Или в электричке пять на пять Я вообще не знаю что хочу Похочу чуть-чуть и перестану То взять власть, то стулья переставить То тебя похлопать по плечу

В какой-то момент я поняла: у женщин есть странный дар — мы даём мужчинам прозвища. Не просто из прихоти. А чтобы обезболить. И задолго до TikTok с его «тюбиками», «скуфами» и «масиками», мы уже кодировали своих — в чатах, в сторис, в мыслях. Это был способ превратить, когда он ушёл, в «Ой, да это же Скуф, который боялся отношений сильнее, чем ипотечного долга!» Когда я встретила «Пупсика», мне было 16, так он представился и это прилипло к нему — первый, об кого я разбилась, и очень старалась считать это танцем. За ним последовал «Принц на красном москвиче». Затем «Оксфорд», потому что он там учился. И легендарный «Амаяк Акопян» такой же фокусник, чьему таланту исчезать я бы позавидовала. Но всё это — старая школа. Сейчас мы эволюционировали. Теперь, в разговорах с девчонками, я слышу прозвища по профессии. У них нет имён. Есть только функции. Все потому что не хотим привязываться. Мы сами себя обезличиваем, когда называем их по ролям. Потому что если это просто «художник» — то его исчезновение это не трагедия, а отмена выставки. Если он «просто пирсер» — то и больно не должно быть, когда он тебя игнорит. Но проблема в том, что ты всё равно лежишь и смотришь в потолок. А “просто пирсер” всё равно не звонит. Мы обесчеловечиваем — чтобы не привязываться. Хоть привязываемся — даже сильнее. Помнишь, как Кэрри Брэдшоу шесть сезонов звала его Мистер Биг? А не Джон. Потому что пока ты называешь его прозвищем — ты не рискуешь. Ты не признаёшь, что он тебе нужен. Ты просто… играешь. Но вот в чём трюк: прозвище — это не про него. Это — про нас. Про нашу уязвимость, которая прячется за иронией. Про боль, которую мы маскируем под словом «строитель». Про выбор, который мы делаем каждый раз, когда снова думаем: “Хоть бы не полюбить.” Так, может, пора перестать давать прозвища им — и начать давать имена своим уязвимостям? Не «Это строитель, он просто на одной волне», а: «Я снова цепляюсь за того, с кем безопасно мечтать, но невозможно быть». И вот тогда, может быть, ты впервые назовёшь не его. А себя.