Нити судьбы

В тот день мой дом пах корицей, свежевыпеченным бисквитом и капелькой дорогого миндального масла. Этот запах — моя броня, мой личный бренд и мой хлеб. Я кондитер. Не тот, что штампует кремовые торты для районных гастрономов, а тот, к кому заказывают десерты за два месяца до торжества. Каждая роза из изомальта — это два часа ювелирной работы, сожжённые пальцы и абсолютная тишина в мастерской. Но тишину взорвал скрежет ключа в замке. Так открывать дверь умела только Кристина — сестра моего мужа. Без стука, без звонка, с грацией бульдозера, заезжающего на чужую клумбу...

Глава 1. Лавандовый след на фамильном паркете Чужие ключи в замке моей собственной двери всегда поворачивались с каким-то особенным, маслянистым скрежетом. Этот звук я научилась узнавать затылком, даже если в кухонной вытяжке гудел максимальный режим, а на сковороде шкворчало масло. Клик-клик. Мягкий толчок тяжелого дубового полотна. И следом — неизменный, удушливый шлейф дешёвого лавандового освежителя воздуха, которым моя свекровь, Тамара Степановна, заливала свои домашние туфли «для свежести»...

Тапочки Анны Ивановны всегда пахли дешёвым лавандовым освежителем и застарелым упрямством. Этот запах просачивался в коридор раньше, чем она успевала снять своё драповое пальто. Сегодня она вошла без стука — ключ, опрометчиво оставленный моему мужу Косте «на крайний случай», давно стал её пропуском в наш мир. — Кухню расширим за счёт лоджии, а этот твой дурацкий комод выкинем, — с порога заявила она, даже не глядя на меня. — Ему место на помойке, Алина. Туда встанет нормальный двухстворчатый холодильник...

В прихожей пахло старой пудрой, сушеной мятой и чем-то кислым — так пахнет неизбежность. Маргарита Степановна стояла в дверях, поджав губы, и её взгляд сканировал мои кроссовки так, словно я принесла на подошвах все грехи человечества. — Проходи, Настенька. Тапочки в шкафу, — бросила она, не дожидаясь ответа. — Дима задержится в офисе, так что поужинаем по-женски. Я втиснулась в тесные, пахнущие нафталином шлёпанцы. Тишина в квартире была плотной, как непроветренная комната. На кухне закипал чайник, и этот свист резал воздух, словно скальпель...

Мои чемоданы стояли на лестничной клетке с таким видом, будто их стошнило моим нижним бельем. Из расстегнутой молнии синего Samsonite стыдливо выглядывал кружевной край ночнушки, придавленный сверху тяжелым томиком Набокова. В подъезде пахло жареным луком и хлоркой — специфический парфюм панельных пятиэтажек. Антонина Петровна стояла в дверях, скрестив руки на груди. На ней был парадный фартук с маками, а в пальцах она сжимала связку ключей. Моих ключей. — Можешь не разуваться, Леночка, — голос её был ровным, как гладь лесного озера, в котором только что утопили котенка...