Под абажуром

Анфиса копала картошку, а Ляля шла следом с ведром и пела. Пела она всегда, сколько Анфиса её помнила: на прополке, на дойке, над учебником. Голос у неё был тонкий и чистый, и бабы на соседних огородах разгибались послушать. — Спи, моя радость, усни, — пела Ляля, выбирая картофелины из борозды. — В доме погасли огни… — Ты бы весёлое что, — сказала Анфиса. — На огороде колыбельную поёшь. — Она сама поётся, мам. Я её не выбираю. Анфиса знала. Эту песню Ляля пела с трёх лет, ещё тогда, когда звала Анфису тётей...

Гутя проснулась в два часа ночи и протянула руку к Федосьиной кровати. Кровать была пустая, застеленная, холодная. Гутя полежала, глядя в светлый потолок. Потом встала, оделась и пошла топить печь, хотя топить было рано и некому. Так было уже месяц. Она просыпалась каждые два часа, как привыкла за три года: перевернуть, поправить подушку, дать попить. И каждый раз вспоминала. Утром варила овсяную кашу, жидкую, на молоке, на двоих. Потом съедала свою половину, а вторую отдавала кошке. Кресло стояло на крыльце...

Гутя расчёсывала свекрови волосы у окна. Волосы у Федосьи Ивановны были длинные, седые, тонкие, как кудель. Гутя расчёсывала их деревянным гребнем снизу вверх, понемножку, чтобы не дёргать, и заплетала в косу. Коса выходила тоненькая, с мизинец. Гутя укладывала её на затылке и закалывала шпилькой. — Вот, мама, — сказала она. — Баско. — Ладно, — сказала Федосья. Больше она ничего не говорила уже три года. Только «ладно». Удар разбил её в пятьдесят девятом, зимой, у колодца. Правая рука и нога с тех пор не слушались, а из всех слов осталось одно...

На Покров Стешу выдавали замуж. Каравай мать пекла с вечера, сама, никого к квашне не подпустила. Ночью выпал первый снег, к утру растаял, и вся Камышинка стояла мокрая и чёрная, только на крышах белело. Стеша сидела у окна в новом платье, синем, в белый горошек, и смотрела, как Толька таскает воду для гостей. Таскал он молча. Как и всё теперь делал молча. В тот августовский вечер, с разбитой губой, он спросил её: «Ты мне кто?» А мать смотрела на Стешу через его голову. Смотрела так, как, наверное, смотрела в сорок четвёртом на секретаршу Фаину, когда та обмакивала перо...

Стеша стригла Тольку на крыльце овечьими ножницами. Толька вертелся на табуретке, дёргал головой и шипел, когда ножницы прихватывали волосы. — Стешка, ухо оттяпаешь! — Не дёргайся, и не оттяпаю. — Ты овец так стрижёшь? Они у тебя потом лысые ходят. — Овцы смирно сидят. Из сеней вышла мать с подойником. Посмотрела на Тольку, на белые клочья волос на ступеньках. — Под машинку бы его, — сказала она. — В школу скоро. — Не дам под машинку! — сказал Толька. — Мам, не давай ей! — Не дам, сынок, — сказала мать и пошла доить...