Не при всех (Марина Грач)

Был сентябрь, вечер сдачи номера. В редакции к этому часу остаются трое: дежурный редактор, верстальщик Костя и я. Костя ел печенье над клавиатурой, редактор ругался по телефону с типографией, а я сидела над третьей полосой с карандашом. На третьей полосе была заметка про юбилей детской музыкальной школы. «Юбилей» в заголовке, «юбилей» в подзаголовке и четыре раза в тексте. Я как раз прикидывала, какой из них оставить, когда телефон на столе дрогнул. Одноклассники. «Анатолий Корнеев добавил фото»...

Свои деньги я у младшей сестры забрала. Через приставов, по семь тысяч в месяц, и забирать так буду ещё не один год. А маму я с тех пор вижу только по праздникам. Я медсестра процедурного кабинета. Мне сорок девять, и двадцать пять из них я ставлю уколы, беру кровь из вены и слушаю, кому как больно. Через меня за день проходит человек сорок, и половина врёт. Кто-то говорит «не больно», а у самого белые губы и пальцы вцепились в край кушетки. Кто-то стонет так, что слышно в регистратуре, а глаза спокойные, скучные, как у кассира...

Конец октября, вечер. Я приехала в гаражный ряд за зимними колёсами: по радио уже обещали снег, а я, как всегда, тянула до последнего. Ряд у нас длинный, кирпичный, боксов на сорок с лишним. Наш двадцать шестой, ближе к концу, где фонарь горит через раз. В тот вечер фонарь горел. Поэтому я сразу и увидела замок. Замок был новый. Блестящий, навесной, размером с кулак. Наш старый, рыжий от ржавчины, с которым Роман каждую зиму воевал зажигалкой, исчез. Вместе с петлёй. Петлю тоже поменяли. Я постояла и подёргала его...

Моя золовка Рита подписывает яйца. Берёт шариковую ручку и на каждом яйце в общем холодильнике выводит маленькую «Р». Яйцо без буквы — моё, его можно брать. С буквой — не трогай, даже если оно последнее, а у меня на сковородке уже масло шипит. Больше тридцати лет я открывала этот холодильник и видела её буквы. Привыкла. Человек ко всему привыкает, даже к тому, что его в собственном доме держат за соседку по общежитию. Сама я тоже подписываюсь, только редко. Тридцать лет на кассе в заводской столовой приучили: поставила подпись — отвечай...

— Квартира моя, Тамара. Мать на меня всё записала, а ты к ней пять лет не ездила. Аркадий Львович сказал это на девятый день, когда гости уже разошлись. На столе остались блюдце с кутьёй, полбутылки кагора и мамина чашка с отбитой ручкой, которую никто не решился убрать. Сказал спокойно. Как будто давно приготовил эти слова и ждал, когда за последним гостем закроется дверь. Я почти тридцать лет работаю контролёром ОТК на швейной фабрике. Моя работа — найти, где разошлось. Пропущенный стежок, перекошенный карман, строчка, которая ушла на полмиллиметра...