Анна Петрова

– Дачу я на Кирилла переписал. Так что ты тут теперь гостья, Лара. Привыкай. Отец сказал это, не вставая со скамейки у крыльца. Я как раз вытаскивала из багажника Тёмин велосипед, и руль зацепился за коврик. Так и застыла, согнувшись, с этим велосипедом в обнимку. – Как переписал? – выпрямилась. – Когда? – В мае ещё. У нотариуса, всё чин по чину, Кирилл сам подписывал. В июне выписку получили. Тёма тем временем уже убежал к теплице проверять свои огурцы. Он их в мае сам сажал и каждый раз по приезде пересчитывал, загибая пальцы...

– Стол накроешь – и уходи. К шести чтоб тебя тут не было. Лидия Фёдоровна сказала это, не оборачиваясь. Она стояла у моей плиты и заглядывала в духовку так, будто пришла её покупать. – Куда уходить? – спросила я. – Да хоть куда. К подруге, в кино. Взрослая женщина, найдёшь. Я поставила чайник обратно на подставку, так и не включив. – Лидия Фёдоровна, я у себя дома. Суббота у меня выходная. Никуда я не пойду. Свекровь наконец повернулась. На берете у неё сидела брошка-стрекоза, у стрекозы не хватало одного крыла, и я почему-то смотрела на это крыло, а не ей в глаза...

– Варю я убрала. И не начинай, Галя, я всё решила. Свекровь сказала это, не поднимая глаз от планшета. На экране светился макет: большой плакат к её семидесятилетию, сверху золотые буквы «Наша семья», ниже фотографии, соединённые нарисованными веточками, как родословное дерево из учебника...

– Нин, подпиши вот тут и вот тут, где галочки. Обычная бумага для банка, в понедельник отвезу. Вадим положил стопку листов на кухонный стол, прямо на мою квитанцию за свет, и подвинул ко мне ручку. Мою же, рабочую, с погрызенным колпачком. Суббота, обед. Я только с рынка, сумки ещё в коридоре: в одной кабачки, в другой творог. И он со своими листами. Листов было штук двенадцать, скреплены степлером в углу. Сверху название банка, ниже анкета: фамилия, имя, паспорт. Мои фамилия, имя и паспорт, уже вписанные его рукой...

– Значит, так, Люба. Когда пойдёшь к нотариусу, впиши туда и Стасика. Вы же теперь родня. Свекровь сказала это между холодцом и чаем, ровным голосом. Таким тоном просят передать горчицу. Мама так и застыла с ножом над пирогом. Стас уставился в тарелку. А я положила вилку и сказала единственное, что пришло в голову: – Нет. – Я не тебя спрашиваю, Лариса, – Валентина Фёдоровна даже головы не повернула. – Я с Любой разговариваю. – А я Любина дочь. И квартира Любина. Кого туда вписывать, решает она сама, а не мы тут за столом...