Когда нарушившего обеты бесстрастия и молчанья дракона развоплощают, ему вырезают сердце и выносят сердце на стужу, и голодные белые мухи летят на него, превращая сердце в могильный камень, когда дракона развоплощают, ему обрубают крылья, переформатируют память и выключают душу, но с отверстием вместо сердца, с обрубками вместо крыльев, беспамятный, бездыханный, с кипящим спинным мозгом, дракон остается драконом, скрюченным эмбрионом,...
В том артеке, где я научился писать по железу углем и сангиной, я влюбился в твою ястребиную стать, в твои ясные очи, ундина, и пока рихтовали меня губари, Артамонов и Родина в коме, я хранил тебя в сумке сердечной, Мари, не боясь, что отнимут на съеме. И с тех пор пролетело семь тысяч небес над моей травяной палестиной, и дремучее время застыло, как лес, и пространство склоняется к...
Город-купец прижимается к ней щекой, она касается света колец бледною рукой, поднимая свою же тень с ледяных камней, танцует с ней. Она приходит сюда одна сделать глоток вина, чокнуться с вазой фонтана у черных коней. И вот она пьет вино и смотрит всё то же кино, и курит Vogue Super Slim с тоской, а город зажег давно плазменные панно, золотые гирлянды витрин Тверской. А на другой стороне мира, прижавшись к стене, 68 смотрит на снежную мреть медведь, и есть у него жилье, и когти, и зубы и шерсть, но без поцелуев ее – смерть.
-Ты что, не дашь мне сто рублей? - сказал Витя, страдальчески сморщив свое маленькое заостренное книзу треугольное лицо. - Не дам, Витя. Ты мне и так двести рублей должен уже, - строго ответил я. - Ох ты ж! - выдохнул Витя и заморгал выцветшими голубыми глазами. - Ты же в магазин, да? Сам же будешь пить? - Не буду. Иди спать. Я сел на велосипед и поехал. На повороте оглянулся. Витя еще стоял у ворот, переминаясь с ноги на ногу. "Будет ведь ждать, зараза," - подумал я. Витя любил водку, как сорок тысяч братьев любили Офелию...
– Ты давай ткни ее. – Сам иди и тыкай. – Ткни ее, может, жива. Это ж мать твоя. – Так и жена твоя. Что ж ты на ней прыгал вчера? – Я?! – Да кто ж?! – Да это ты ее толкнул. Помнишь? – Не. Помню, как ты прыгал на ней. Да я еще ночью смотрел. Померла. – А как водки хотела. Аж спрятала бутылку–то. А я знал… – Да что ты знал. Вам бы драться только. Оглашенные. – Встать не могу, Вова. Подойди. Вова поднялся с разваленного кресла, на котором спал, и подошел к отцу. – Да наклонись ты. – Ну что? Тот взял его за футболку, притянул к себе и спросил – почему–то шепотом...
Сцена четырнадцатая На следующий день. Кабинет Дэвида Марлоу. Загудел интерком. Это был Арчи: – Сэр, здесь Джонни. Я впустил его в холл. Он очень хочет с вами поговорить. Он какой-то странный, сэр. Очень нервный. – Понятно. Пусть поднимается ко мне. Скажи Томми и Честеру, пусть его проводят. «Всего лишь неделю выдержал. Слабак!» – подумал Марлоу. Через пару минут дверь кабинета приоткрылась. Томми заглянул в кабинет. – Впустить его, сэр? – Да, пусть заходит. Томми посторонился, пропуская Гладстона...
