Черно-белое ТВ

Первый звонок после полуночи я сам удалил из журнала. Не потому что испугался, а потому что наутро должен был приехать представитель застройщика, а у меня в системе уже висели три жалобы: не открывается дверь, пропал свет на площадке, лифт ушел на минус первый, хотя минус первого этажа в доме не было. Дом стоял на проспекте Тракторостроителей в Чебоксарах, новый, еще пахнущий гипсом и мокрой краской. Его поставили на месте старого троллейбусного кольца. Я помнил это кольцо: будка диспетчера, низкая,...

Лопата со скрежетом вонзилась в сухой, слежавшийся суглинок, высекая тусклую искру. Я стер пот со лба рукавом выцветшей штормовки и привалился спиной к теплой земляной стене. Конец августа восемьдесят третьего года выдался в Липецкой области на редкость засушливым. Земля трескалась, неохотно отдавая каждый сантиметр. Наш новый дачный кооператив только-только начинал обживаться: шесть соток дикой лесостепи, где из всех удобств был только покосившийся деревянный колышек с номером участка. Моя задача...

Тонкая проволока громко щелкнула, спружинив о грубую кору старого кедра, и я вздрогнул, едва не выронив картонный планшет. Тайга вокруг стояла тихая, глухая, плотная, словно набитая тяжелой серой ватой. Осенний воздух 1952 года, сырой и по-настоящему колкий, забирался под жесткую брезентовую штормовку, холодя разгоряченную шею. Я еще раз проверил натяжение контрольной нити на ловушке. Сработает быстро, крепко перехватит лапу. Зверек останется жив, мы успеем его осмотреть, взвесить, поставить метку и отпустить...

Запах спелой лесной земляники в холодном, отсыревшем бревенчатом амбаре — это первое, что должно было меня насторожить. В октябре на окраине Кокшайска должно пахнуть мокрой корой и речным илом, но никак не нагретой солнцем земляникой. Я сидел за столом во временном фондовом складе нашего музея, устроенном в бывшем амбаре села Кокшайск. Год стоял 2013-й, финансирование резали, и когда в соседнем селе закрыли деревянный клуб, всё его богатство эвакуировали сюда. Моей задачей было провести опись поступившего фонда...

Первую рыбью кость я нашёл на настиле остриём к крайней клетке. Через час рядом лежали ещё шесть, сложенные в такую ровную стрелку, будто кто-то вымерял её линейкой. Кости были свежие, влажные, а вокруг не осталось ни следа: ни отпечатка сапога, ни царапины когтя, ни полосы от выдры. Только бобры в клетках, до того сонные после перевозки, поднялись на задние лапы и смотрели не на меня, а на чёрную воду старого пруда. Это случилось в октябре 2013 года, когда меня, ветеринарного фельдшера районной станции, отправили в пойму Малой Кокшаги...

— Дальше сам, студент. Моторка по этому киселю не пройдет, дно сплошь коряжником да топляком усеяно, — хмуро бросил Михалыч, сбрасывая на мокрые деревянные мостки мой последний фанерный ящик с банками тушенки и чистыми журналами. Я молча кивнул, кутаясь в брезентовую штормовку. Стылый октябрьский ветер, гулявший над бескрайними псковскими торфяниками, пробирал до самых костей. Вода в озере казалась густой и черной, словно крепко заваренный чай, а над ней тяжелой ватой висел сизый туман. — Ты тут...

Вода появилась на складе в ту ночь, когда ударил первый настоящий мороз. Утром лужа под старым задником была затянута тонким льдом, а на самом холсте, свёрнутом и поставленном в дальний угол, блестели свежие капли. Крыша оставалась сухой, бочки стояли пустые, до ближайшего незамёрзшего ручья было с полверсты. Я провёл ладонью по нарисованному небу и почувствовал, что ткань тёплая, словно её только что принесли из жилой комнаты. Тогда из-за рулона донёсся медленный вздох, и кто-то тяжёлый переступил по доскам...

Первый ключ исчез во вторник, хотя я собственноручно заперла им шкаф с серебром, положила связку в верхний ящик стола и наклеила на ящик полоску бумажного скотча со своей подписью. Утром скотч оказался цел, замок не был повреждён, а ключ лежал на полу третьего зала, в двадцати метрах от стола, рядом с ещё шестью ключами, которые кто-то разложил в две ровные строки. Если смотреть от двери, получалось число 4173. Именно такой номер стоял на пустой полке шкафа, откуда накануне я убрала старую шкатулку, вернее, её карточку: самой шкатулки в нашем фонде не было уже много лет...

Августовская пыль на зернотоке под Хреновым не оседает даже глубокой ночью. Стоит снять респиратор хотя бы на минуту, как горло начинает першить от сухой желтой пудры, пахнущей раскаленным железом и перезрелой соломой. В августе 2021 года жара в Воронежской области стояла несусветная — днем под сорок градусов в тени, а к ночи овраги исходили плотным, душным паром. Я протер защитные очки краем замасленной робы и снова посмотрел на экраны пульта управления зерносушильного комплекса. Меня наняли сюда временным оператором на период уборки проса...

Вода в бетонных чеках шла дурная — мутная, с мелкой ледниковой взвесью, от которой годовалый малек радужной форели забивался под самые перегородки и стоял там серой, испуганной тучей. Я стоял на скользком разделительном борту седьмого бассейна с длинным деревянным сачком в руке, вглядываясь в дрожащую рябь, и чувствовал, как тяжелый воздух Сулакского ущелья застревает в горле холодным комом. Август 2017 года выдался в Дагестане невыносимо жарким, но здесь, на самом дне каньона, куда солнце заглядывало всего на три-четыре часа в сутки, царила вечная сырая прохлада...

Запах старой бумаги, сухой штукатурки и чего-то неуловимо кислого преследовал меня еще несколько месяцев после того странного увольнения. Я устроился в психоневрологический интернат временно. Здание находилось на окраине города, в районе старой промышленной застройки, где вечно пахло жженой резиной и сыростью. Им срочно требовался человек для черновой работы — пересчитать, рассортировать и подготовить к оцифровке старые личные дела пациентов. Хранился весь этот объем документов в цокольном этаже огромного корпуса постройки начала шестидесятых годов...

Ночь в старой будке путевого обходчика Тяжелая, разбухшая от влаги дверь старой времянки поддалась не сразу. Я навалился всем весом, ржавые петли истошно скрипнули, и внутрь пахнуло пронзительной смесью застоялой пыли, креозота и гниющего дерева. Дождь снаружи к тому времени превратился в сплошную ледяную стену, и продолжать ночную прогулку с фотоаппаратом вдоль путей стало не просто глупо, а физически невыносимо. Я бросил мокрый рюкзак на покосившийся стол и чиркнул зажигалкой. В слабом, дрожащем...