Кружевное покрывало жизни

Свекровь позвонила в половине десятого и даже не сказала "здравствуй". Спросила только, с каких пор это пор дача записана на меня, и я сразу посмотрела не на телефон, а на ключ в вазочке у двери: после этих семи минут кто-то в нашем доме должен был наконец убрать его оттуда. Голос у неё был не высокий, не сорванный, не обиженный. Хуже. Такой, каким в поликлинике вызывают к заведующей, когда уже всё проверили и осталось только поставить вас перед фактом. Я стояла у кухонного стола, держала трубку одной рукой, а другой прижимала к клеёнке угол папки с документами...

После её визита в квартире ещё сутки держался запах чужих духов, хотя окна с утра стояли настежь. Но хуже был не запах. Хуже было, что муж снова сказал: "Ну мама же хотела как лучше", а я смотрела на переставленные банки с крупой и понимала: если сейчас промолчать, дальше у нас будут уже не визиты, а чужой порядок в моём доме. В тот день я вернулась с работы раньше. По шороху за дверью, еще в подъезде, решила, что муж пришёл. Открыла дверь своим ключом и сразу увидела на тумбочке чужую сумку, коричневую, с облезлой ручкой...

В нотариальной конторе пахло пылью, мокрыми пальто и дешёвым кофе из автомата. Муж прочитал первую строчку завещания, и у него дёрнулась щека. Я сидела справа от него, с сумкой на коленях, и не сразу поняла, что фамилия в бумаге моя. Не Глеба. Моя. Нотариус говорил ровно, без всякого участия, как и положено человеку, который каждый день видит чужие смерти и чужие деньги. – Завещание удостоверено шесть месяцев назад. Наследником квартиры и банковского вклада указана Вера Алексеевна. Жанна шумно втянула воздух...

—Больше не переступишь мой порог, сказала я свекрови, и смотрела в тот момент не на неё, а на мужа. Ключ с красным брелоком лежал на столе между сахарницей и его очками, и по нему было видно больше, чем по всем разговорам за последние месяцы. Во вторник я вернулась домой позже обычного, поставила сумку на банкетку и сразу почувствовала в прихожей чужой запах. Не резкий, не неприятный, а тот самый, пудровый, тяжёлый, который Тамара Сергеевна носила много лет и оставляла за собой как подпись. Коврик у двери лежал криво...

На свой шестьдесят третий день рождения Наталья ещё улыбалась гостям, когда золовка уже хозяйничала на её кухне, а племянник мужа молча полез туда, куда его никто не звал. Но выгнала она их не из-за салатов, не из-за тона и даже не из-за испорченного юбилея: всё решилось в тот момент, когда на праздничный стол лег дачный ключ из чужого кармана. С утра квартира пахла курицей с чесноком, укропом и тёплым тестом. Наталья ходила от плиты к столу, расправляла скатерть ладонями, выравнивала вилки так, чтобы зубцы смотрели в одну сторону...