Алексей | Писатель

Людмила не собиралась ни в чьи дела лезть. Она вообще считала себя человеком, которому до соседей дела нет — живёт себе и живёт, здоровается в лифте, не ругается из-за парковки. Но в три ночи, когда она вышла на кухню налить воды, в окне напротив — узком, подвальном окошке дома Кравцовых — горел свет. Людмила постояла. Выпила воду. Свет не гас. Она решила, что просто забыли выключить. Но следующей ночью свет снова горел в три часа. И послезавтра. И через неделю. А потом Маша Лебедева — соседка со...

Я никогда не была грубой женщиной. Но в то воскресенье за кухонным столом я сказала слово, которое три года не могла выдавить из себя, и мир, как ни странно, не рухнул. Кофе в турке уже остывал. Я стояла у окна и держала телефон двумя руками, будто он мог выскользнуть, хотя никуда не собирался. На стекле снаружи висели капли: дождь прошёл рано утром и оставил после себя только эту сырость и серое небо. Я думала о том звонке. О том, каким сладким был её голос. Люди говорят таким голосом только перед тем, как попросить что-то невозможное...

Три тысячи рублей в неделю. На троих. Марина нашла их в пятницу вечером — три бумажки на кухонном столе, придавленные пустой кружкой. Олег уже ушёл в душ. Она пересчитала: одна тысячная, ещё одна, ещё одна. — Соня! — окликнула она дочь. — Что хочешь на завтра? — Сырники! — донеслось из комнаты. Марина посмотрела на деньги. Потом в холодильник. Потом снова на деньги. Три тысячи — это пачки четыре творога, масло, батон, яйца. Примерно. Если аккуратно. Если Соня не попросит ничего лишнего, если Олег не решит в воскресенье, что хочет нормального мяса, а не куриных бёдер...

Она экономила на детском креме, пока свекровь загорала на турецком берегу за его деньги. Точнее, за их деньги. Точнее, за деньги, которых у них не было. Квитанцию она нашла в понедельник утром. Полезла в карман его куртки за телефоном, потому что свой оставила в спальне, а вставать снова было тяжело: живот уже мешал наклоняться нормально. Бумага оказалась сложена вчетверо, плотная, с печатью туристического агентства. И от неё пахло. Не его запахом, не табаком, не привычным дезодорантом. Чем-то сладким, тяжёлым, почти приторным...

Артём узнал правду случайно. Он сдавал анализы для спортивной секции — расширенный ДНК-тест, обычная история. Лаборатория вернула результат с пометкой, которую оператор, наверное, не должна была озвучивать вслух: «У вас в геноме выявлены маркеры целевой коррекции. Это было сделано на стадии эмбриона. Обратитесь к генетику». Артёму было шестнадцать. Он стоял у стойки, держал распечатку и не двигался секунд пятнадцать. Люди заходили, выходили, кто-то спросил, не занята ли очередь. Он не ответил. Потом вышел на улицу и позвонил маме...