Художественные рассказы|Анны Гранд

В пятницу вечером, когда в доме ещё пахло постным борщом, Татьяна Михайловна достала с антресолей большую деревянную миску. Ту самую, с потемневшим от времени ободком и едва заметной трещиной сбоку. Миску, в которой она красила яйца каждый год вот уже сорок два года подряд. — Мам, ну серьёзно? — вздохнула из коридора её дочь Светлана, скидывая сапоги. — Ты опять будешь всю кухню в луковой шелухе перепачкать? В магазине сейчас такие красивые наклейки продаются, и краска в баночках. Дети уже выросли, кому это надо? Татьяна Михайловна даже не обернулась...

В церковном дворе ещё лежал мокрый снег, а в руках у Марины уже был тяжёлый кулич, завёрнутый в белое полотенце. Она стояла у калитки своего старого дома и не решалась войти. Сердце колотилось так, будто она снова была той девчонкой, которую когда-то выгнали из этого дома. — Ну что, Маруся, будешь стоять до утра? — раздался за спиной знакомый низкий голос. Марина вздрогнула. Рядом, опираясь на палку, стояла её мать, Валентина Петровна, семьдесят два года, прямая как всегда, только волосы совсем седые...

В кухне пахло дрожжами и ванилью так густо, что казалось, воздух можно намазать на хлеб. Ольга Васильевна стояла у стола, руки по локти в муке, и смотрела, как её дочь Лена листает телефон, даже не снимая пальто. — Мам, ну сколько можно? В супермаркете эти куличи уже с кремом и цукатами, и стоят копейки. Зачем тебе каждую Пасху этот марафон устраивать? — Лена наконец подняла глаза. — Я серьёзно. Внуки в телефонах сидят, муж на работе допоздна, а ты тут одна с тестом воюешь. Давай в этом году просто купим...

В тот вечер стол был накрыт как всегда — красиво, с любовью, с белой скатертью, которую она гладила ещё утром. Три прибора. Три бокала. Три стула. Только вот сердце у Ларисы Михайловны колотилось так, будто знало: этот ужин — последний. — Садись, Коля, — сказала она мужу спокойно, хотя внутри всё дрожало. — И ты, Света, садись. Разговор есть. Николай, высокий, ещё крепкий в свои пятьдесят восемь, замер у двери. Галстук он уже ослабил, но снять не успел. А Светлана, их дочь, тридцати двух лет, только что приехала из города — в модном пальто, с усталым лицом и телефоном в руке...

Анна Васильевна стояла посреди кухни и мешала варенье из вишни деревянной ложкой так яростно, будто хотела вымешать из него всю горечь последних дней. Ложка стукалась о края таза, вишнёвый сок брызгал на белый передник. — Мам, ты опять перевариваешь? — раздался из коридора знакомый голос. В дверном проёме появился он — её Серёжа, уже совсем взрослый, сорок два года, а всё равно смотрит, как мальчишка, когда голодный. Высокий, широкоплечий, с той же ямочкой на подбородке, что и у неё. Или не у неё? — Сейчас, сынок, сейчас… — ответила она привычно и почувствовала, как внутри всё сжалось...