Между строк и чашек чая

» В среду утром город перестал произносить слово «люблю». С остальными словами всё было в порядке. Маршрутки по-прежнему кричали номера, кассиры спрашивали карту, дети требовали булочки и мультики, начальники говорили «срочно», врачи — «откройте рот», парикмахерши — «вам очень идёт покороче». Но стоило кому-нибудь...

Поезда в их городе шли так часто, что тишину здесь всегда слышали как что-то подозрительное. Днём дрожали стёкла в пятиэтажках у насыпи. Ночью по потолку проходила дальняя железная волна, и люди, прожившие здесь всю жизнь, даже не просыпались: в этих местах звук сцепки и гул колёс вшиваются в сон раньше, чем первые слова. На станции было две платформы,...

Бабушка Зина говорила, что карман нужен не для мелочи. — Мелочь и в руке уместится, — ворчала она, поднося ткань к свету. — Карман нужен для того, что человек пока никому не показывает. Соня запомнила это в семь лет и с тех пор относилась к карманам почти как к тайникам для воздуха...

В их саду никто никогда не умирал вовремя. Эту фразу в семье произносили шёпотом и с раздражением, как будто речь шла не о суеверии, а о дурной привычке самих яблонь. В первый раз Ирина услышала её в семь лет, когда умер прадед Савелий. Врачи сказали — ночь, ну от силы утро. А он пролежал ещё трое суток, глядя в окно на голую ноябрьскую грушу, и ушёл только после того, как в дом привезли его младшего брата из Рязани, с которым они не разговаривали двенадцать лет. Потом так же задержалась...

К бывшему смотрителю маяка люди обычно приезжали по ошибке. На мыс Дальний давно не вели экскурсии. Суда шли другой линией, новый автоматический огонь поставили на бетонном моле ближе к порту, а старую белую башню на скале оставили как неудобное напоминание о времени, когда человеческий взгляд ещё считался частью навигации. Летом сюда иногда забредали рыбаки. Осенью — почти никто. Весной дорогу размывало, зимой её заметало. Старик по имени Степан Григорьевич Лебедь жил тут уже...