Заметки с турецкого балкона

– Разве так подают кофе уважаемым гостям? Посмотри на пенку, она же совсем осела, пока ты несла поднос от кухни до гостиной. Никакого уважения к традициям, никакой грации. Тонкий, звенящий голос Айлы, старшей сестры Кадира, эхом отразился от высоких потолков роскошного особняка, окна которого выходили прямо на сверкающие воды Босфора. Женщина брезгливо отодвинула от себя изящную фарфоровую чашечку, даже не притронувшись к густому ароматному напитку. Сидящая рядом с ней Мелис, младшая сестра, тихо...

– Ты не посмеешь меня оставить сейчас, слышишь? Только не после того, как мы столько времени были вместе! Резкий, срывающийся на истерику женский голос эхом отразился от высоких потолков просторного стамбульского офиса. Солнечные лучи, пробивающиеся сквозь приоткрытые жалюзи, выхватывали из полумрака кабинета две фигуры. Керем стоял у огромного панорамного окна, скрестив руки на груди, и смотрел на раскинувшийся внизу город. Его лицо, обычно спокойное и волевое, сейчас было напряжено до предела...

– Вот, дорогая, носи с удовольствием. Это особенная вещь, – раздался за столом елейный голос, в котором, если прислушаться, явственно звенели осколки льда. Просторная столовая роскошного особняка, окна которого выходили прямо на темнеющие воды Босфора, была залита светом хрустальных люстр. За длинным столом, накрытым накрахмаленной льняной скатертью, собралась вся многочисленная родня уважаемой семьи Атахан. Звенели тяжелые серебряные приборы, в воздухе витал аромат запеченной баранины, пряных трав и дорогого парфюма...

– Неужели так сложно просто поставить подпись и уйти на покой? Все равно ведь делами уже не управляет, только вид делает, что все контролирует! Голос Нермин, резкий и недовольный, эхом разнесся по просторной гостиной, устланной старинными шелковыми коврами. Она нервно поправила массивное золотое ожерелье на шее и бросила раздраженный взгляд на высокие двустворчатые двери кабинета. – Успокойся, женщина, – лениво протянул ее муж Селим, развалившись на антикварном бархатном диване. Он медленно покручивал в руках хрустальный стакан с минеральной водой...

– Осторожнее, умоляю, мне же так больно! – пронзительный женский голос эхом разнесся по просторной прихожей, заставив хрустальные подвески на люстре едва заметно дрогнуть. Керем, тяжело дыша, бережно опустил свою младшую сестру на мягкий пуф возле входной двери. Айлин театрально запрокинула голову, прижимая ладонь к бледному лбу, пока ее правая нога, туго замотанная эластичным бинтом, неестественно покоилась на прохладном мраморном полу. Зейнеп, услышав шум, поспешно вышла из кухни, вытирая руки о льняное полотенце...

– Не забудь, пожалуйста, забрать мой серый пиджак из химчистки, завтра у меня важная встреча с инвесторами из Анкары, – донесся из ванной комнаты приглушенный шумом льющейся воды бархатистый мужской голос. Хатидже, стоя перед огромным зеркалом в просторной, залитой мягким утренним светом спальне, привычным движением поправила идеально уложенные темные волосы и легкой походкой направилась к гардеробной. Ее брак с Кемалем всегда казался ей безупречным механизмом, где каждая шестеренка смазана взаимным...

– Куда ты опять подевала щипцы для сахара, негодная девчонка?! Я же сказала приготовить лучший серебряный сервиз, гости будут с минуты на минуту! Резкий, пронзительный голос тетки Йылдыз эхом отразился от кафельных стен просторной кухни, заставив хрупкую девушку у плиты вздрогнуть. Лейла торопливо вытерла влажные от пота и мыльной воды руки о старый выцветший фартук и метнулась к навесному шкафчику. Ее пальцы, на которых виднелись свежие ожоги от горячего масла, дрожали, когда она доставала тяжелую серебряную сахарницу...

– Ну сколько можно просить, чтобы чай был именно горячим, а не теплым? Это невозможно пить, он словно простоял на столе час! Молодая женщина с раздражением отставила в сторону тонкий стеклянный стаканчик-армуду, который с глухим стуком ударился о деревянную поверхность антикварного стола. Жидкость цвета темного янтаря выплеснулась через край, оставив липкое пятно на кружевной скатерти ручной работы. Ясемин брезгливо поморщилась, глядя на пятно, словно оно было личным оскорблением, нанесенным ей этим старым, скрипучим домом...

– Не будь наивным мальчишкой, сынок. Эта девочка из провинции настолько ослеплена роскошью нашего дома и твоими красивыми ухаживаниями, что даже не читает бумаги, которые ей подсовывают. Звонкий, уверенный голос свекрови разрезал тягучую тишину полуденного сада. В воздухе густо пахло цветущим жасмином и раскаленной на солнце каменной плиткой. Скрытая за плотной живой изгородью из высоких кустов олеандра, молодая женщина замерла, боясь сделать даже вдох. В руках она держала тяжелый серебряный поднос с только что испеченным слоеным бёреком с сыром и зеленью...

– Опять пятна на ковре! Ты чем вообще думаешь, когда убираешься? Глаза у тебя где, на затылке? Резкий, дребезжащий голос свекрови эхом отразился от высоких потолков просторной гостиной. Айлин тяжело вздохнула, вытирая тыльной стороной ладони взмокший лоб. Она стояла на коленях посреди комнаты, сжимая в покрасневших от жесткой воды и моющих средств руках влажную щетку. Рядом стояло пластиковое ведро, от которого исходил едкий химический запах лимона и хлора. – Я уже третий раз тру это место, госпожа Зехра, – тихо ответила девушка, не поднимая глаз...

– Куда же он мог подеваться? Я точно помню, что оставляла его прямо здесь, на туалетном столике, рядом с духами. Голос Аслы дрожал от едва сдерживаемых слез, пока она в очередной раз перерывала содержимое верхнего ящика комода. Тонкие пальцы нервно перебирали бархатные коробочки с украшениями, шелковые ленты и флаконы, но того, что она искала, нигде не было. Это был не просто платок. Старинный, расшитый вручную золотыми нитями шелк достался ей от прабабушки из Измира. Вещь невероятной красоты и памяти, которую Аслы надевала только по особым случаям...

– Немедленно скажите мне, что это чья-то глупая шутка! Где она прячется? Громкий, срывающийся на хрип голос отца разнесся по всему второму этажу большого каменного дома, заставляя дрожать хрустальные подвески на люстре в коридоре. Орхан-бей стоял посреди разгромленной спальни своей старшей дочери, сжимая в побелевших пальцах смятый лист бумаги. Рядом, прижав ладони к пылающим щекам, беззвучно рыдала его жена Севим. У ее ног валялась открытая дорожная сумка, из которой в спешке забыли вытащить шелковый шарф...