Дневник Счастливого Дома

Аня стояла в кабинете нотариуса и не верила своим ушам. Пахло старой бумагой и пылью. На столе перед ней лежал ключ от деревенского дома — большого, с резными наличниками, того самого, где она провела каждое лето до пятнадцати лет. — Ваша бабушка, Елизавета Андреевна, оставила вам недвижимость и вклад, — сухо произнесла женщина в очках. — А также вот это. Она пододвинула к Ане обувную коробку, перевязанную бечевкой. Аня осторожно сняла крышку. Внутри лежали старые фотографии, пожелтевшие письма, а сверху — сложенный вчетверо лист бумаги...

Оля стояла у окна опустевшей квартиры и смотрела, как грузчики заталкивают последний диван в фургон. Тридцать лет жизни — в сорок минут погрузки. Мамины сервизы, папины книги, её собственные школьные тетради — всё это сейчас уезжало в неизвестность. — Ну что ты стоишь? — Костя подошёл сзади, обнял за плечи. — Всё правильно делаем. Зачем тебе одной такая площадь? Двушка в центре — это, конечно, актив, но деньги лучше в общее дело вложить. Оля молча кивнула. Она и сама так думала. Две недели уговаривала себя, пока Костя расписывал их совместное будущее в его трёшке на окраине...

Света стояла в очереди в МФЦ уже сорок минут и чувствовала, как внутри нарастает глухая тревога. Она переминалась с ноги на ногу, сжимая в руке паспорт. Документы на квартиру лежали в старой кожаной сумке, которую она носила ещё со студенчества. Сумка была потёртая, с оторванным замком, но Света не могла позволить себе новую — бухгалтер на заводе получала копейки, а ипотека съедала почти всё. — Следующий! — крикнула женщина в окошке, даже не подняв головы. Света шагнула вперёд, положила паспорт на стойку...

Елена открыла дверцу шкафа в коридоре и замерла. Прямо с верхней полки на неё смотрел пухлый конверт из коричневой крафтовой бумаги, перевязанный бечёвкой. Она никогда его раньше не видела. Хотя этот шкаф она перебирала раз десять за последние три года, что жила здесь с мужем Сашей. В тот вечер Саша задерживался на работе. Елена собирала документы для прописки новорождённой дочки — им нужна была справка о собственности на квартиру, чтобы оформить временную регистрацию. Квартира принадлежала Саше, он получил её в наследство от бабушки...

Валя сидела на скамейке в коридоре суда и смотрела на свои ладони. Они дрожали, хотя в зале было душно и жарко. Она сжала пальцы в кулак, потом разжала. Бесполезно. — Валентина Сергеевна, заходите, — судья выглянула в коридор и кивнула. Валя встала. Ноги ватные. Сердце колотилось где-то в горле. Она вошла в зал заседаний и сразу наткнулась на взгляд тёти Зои. Та сидела за столом ответчиков рядом с адвокатом — холёным мужчиной в дорогом костюме — и улыбалась. Улыбка у тёти была масляная, сладкая, противная до тошноты...

Света стояла у свежей могилы и смотрела, как комья глины глухо бьют по крышке гроба. Ноябрьский ветер трепал полы чёрного пальто, выдувал из глаз последние слёзы. Она думала о том, что папа ушёл, не попрощавшись, — инфаркт, мгновенно, даже в больницу не успели довезти. — Крепись, дочка, — мать, Елизавета Андреевна, сжала её локоть сухой, цепкой рукой. — Господь дал, Господь взял. Теперь ты за старшую в семье остаёшься. Света молча кивнула. За старшую. Ей тридцать один, она одна, без мужа, без детей,...

Тоня сидела в кресле и смотрела на нотариуса, который уже полчаса читал завещание её матери, ушедшей из жизни три недели назад. Голос мужчины был ровным, монотонным, и от этого каждое слово врезалось в память особенно остро. — Квартира в центре города, — читал нотариус, — переходит в полное распоряжение Людмилы Васильевны. Дачный участок с домом — также Людмиле Васильевне. Денежные средства на банковских счетах — в размере полутора миллионов рублей — Людмиле Васильевне. Тоня сжимала подлокотники кресла так, что побелели костяшки пальцев...

Аня замерла на пороге нотариальной конторы, сжимая в руках конверт из плотной бумаги. За стеклянной дверью моросил дождь, а в груди колотилось сердце так, будто хотело вырваться наружу. Она перевела взгляд на пожилого мужчину в очках, который только что перевернул её жизнь. — Простите, я не совсем понимаю, — голос Ани дрожал. — Вы сказали, что моя бабушка?.. Но у меня нет бабушки. Мама умерла, когда мне было пять, а отец… он никогда не говорил ни о каких родственниках. Нотариус, мужчина лет шестидесяти с усталыми глазами и аккуратной сединой на висках, поправил очки и вздохнул...

Кристина узнала о решении суда от почтальона. Тётя Зина, соседка снизу, поднялась на третий этаж сама — не смогла дозвониться на мобильный. Всунула в руки конверт с гербовой печатью и смотрела так, будто принесла похоронку. — Ты это, Кристин, может, врача вызвать? — спросила она, когда Кристина, прочитав бумагу, побелела так, что веснушки выступили на лице тёмными крапинками. — Всё нормально, — ответила Кристина, хотя голос прозвучал чужим, скрипучим, будто не её. Она закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и сползла на пол, всё ещё сжимая в руках решение суда...

Вика стояла у школьных ворот и смотрела, как дети выбегают на перемену. Она работала здесь учителем русского уже восемь лет, и школа давно стала её вторым домом. Особенно после того, как два года назад умерла мама. Телефон завибрировал. Незнакомый номер. — Виктория Сергеевна? — голос был официальный, сухой. — Вас беспокоит нотариус Соколов. Ваш отчим, Пётр Алексеевич Морозов, скончался два дня назад. Вы указаны в завещании. Прошу явиться для оглашения в субботу в одиннадцать утра. Вика замерла. Отчим...

Наташа стояла на крыльце бабушкиного дома и смотрела на ржавый замок, который упорно не хотел открываться. Третий час она пыталась попасть внутрь. Ключ, который вручил нотариус, подходил, но механизм заклинило — то ли от старости, то ли от сырости. Наташа уже хотела плюнуть и вызвать мастера, как вдруг замок щёлкнул и дверь распахнулась сама. Внутри пахло пылью и сушёными яблоками. Бабушка Мария обожала сушить яблоки на печи — этот запах преследовал Наташу с детства. Она сделала шаг внутрь и замерла...

Марина стояла у окна в квартире покойной матери и смотрела на серый мартовский дождь. Три дня назад она похоронила единственного родителя. Осталась одна. Двадцатисемилетняя, без мужа, с маленьким сыном на руках и с ощущением, что земля уходит из-под ног. — Мам, а когда мы поедем домой? — Артём, её пятилетний сын, подошёл и дёрнул за рукав. — Скоро, сынок, — Марина погладила его по голове. — Сначала нужно разобрать вещи бабушки. Она вздохнула и оглядела комнату. Старый сервант, забитый хрусталём, который никто никогда не использовал...