Федор Коновалов | Истории из жизни

Марина безмолвно перевела взгляд на балконную дверь. Плотная завеса тишины скрывала ее, и сквозь стекло виднелся лишь силуэт Бориса – спина, отягощенная дымком сигареты, расплывчатый взгляд, устремленный в равнодушный двор. Семилетняя Настя, словно маленький спутник, вопросительно посмотрела на бабушку, потом на Риту, и изумление застыло на ее детском личике, приоткрыв рот. — Настенька, милая, пойди пока в комнату, — ласково прошептала Марина, стараясь скрыть тень тревоги, — порисуй что-нибудь. Девочка, послушная, ушла, и комната разом опустела, наполнившись звенящей пустотой...

Кухонный воздух разрезал мелодичный звон — это затренькал телефон Гены, лежавший на столе. Рука Любы, словно сама собой, потянулась к нему, и взгляд зацепился за имя отправителя: «Диспетчер ОТК». «Генчик, ну как, все в силе? Постарайся к субботе освободиться, ладушки? Обещаю накрыть роскошный стол!» — строчки, как ядовитые стрелы, впились в сердце. «Генчик!» — Люба хмыкнула, но смешок этот был горьким. Она никогда не ласкала слух мужа этим именем, только Гена. Или Геночка, когда хотелось нежности...

«Настенька, ну что ты упрямишься?!» — голос свекрови срывался, глаза увлажнились, словно готовясь пролиться дождем. — «Я ведь не для себя прошу! Все для вас стараюсь! Поверь, вам же лучше будет в просторной квартире! Вот заведете детишек, а я с удовольствием нянчить буду!» «Мама, Настя права, стоит подумать», — Андрей, мой муж, мялся у окна, избегая моего взгляда. «Что тут думать?!» — свекровь всхлипнула и схватилась за сердце, театрально прижимая ладонь к груди. — «Ой, опять колет! Пожалуйста, таблеточку бы»...

Марина очнулась от тишины. Тишина – редкое явление в их загородном доме, где каждый уголок был пропитан привычными звуками: то скрипнет половица, то загудит в подвале котел, то шелестят за окном сосны. А теперь – ни звука, лишь кристальная чистота январского утра, окутанная белым безмолвием, и отчетливое, мерное тиканье часов на стене. Половина кровати, где обычно покоился Дмитрий, была пуста и холодна. Муж накануне днем уехал в область, к заказчику, на объект. Обещал вернуться через три дня. «Мама поможет тебе», – сказал он, перед отъездом поцеловав Марину в лоб...

«Я всего лишь гость, я ничего убирать не буду!» — прозвучал резкий голос Витьки. «Неужели?» — вырвалось у меня, и в груди начало зарождаться неприятное чувство. «Да!» — подтвердил он, и в его словах была какая-то вызывающая бравада. — «А знаешь почему? Потому что это твоя, женская, обязанность!» «Угу», — я невольно усмехнулась, пытаясь скрыть подступающую горечь. — «Женская обязанность, значит… А скажи, Вить, дома ты так же разбрасываешь мусор? И так же заставляешь свою жену убирать за тобой?» «То дома…» — протянул «гость» после недолгой паузы, почесывая выпирающий живот...

Стены сияли безжизненной пустотой. Ни единого штриха, ни тени прошлого – ни картин, ни фотографий в резных рамах, ни даже тех старинных часов с кукушкой, что Борис так гордо привёз из своих заграничных странствий. Исчез и торшер, чьё янтарное тепло когда-то разливалось по комнате, и хрустальная ваза, сиявшая всеми гранями. Тамара, душа которой была вымотана бесконечной чередой рабочих часов, прижала ладони к пульсирующим вискам. В этом опустошении, в этой пугающей пустоте безошибочно читалась рука бывшего мужа...

— Леночка, это я, открой! Звонок домофона, пронзив тишину квартиры, вырвал Лену из привычной будничной суеты. Она отложила тряпку, вытерла влажные руки о заскорузлый фартук и, с замиранием сердца, привычно нажала кнопку. Свекровь. В её единственный, драгоценный выходной, когда Полина, защищенная стенами садика, позволяла хоть на час обрести покой и погрузиться в святое дело – уборку. Надежда Кузьминична, словно буря, ворвалась в квартиру, с пакетом гостинцев в руках, запыхавшаяся от преодоленных трёх этажей, словно покорившая Эверест...

Инуся, ты ведь понимаешь, как мне одной тяжело? – голос моей свекрови, слетая с телефонной трубки, всегда звучал так, словно она вот-вот испустит дух. Именно в эту самую секунду, прямо сейчас, и виной всему, разумеется, буду я. Я всё понимала. Понимала уже третий год кряду. Каждую субботу Зинаида Павловна, словно по расписанию, навещала нас на обед, растягивая своё пребывание и до воскресенья, а порой – и до понедельника. Диагнозы менялись: то «сердце прихватило», то «давление скачет», то «одной страшно»...

Нина набрала номер дочери, и снова гудки ушли в пустоту, словно растворяясь в безмолвном пространстве. Она стояла у окна в учительской, прижимая телефон к уху, и наблюдала, как ветер, словно обезумевший танцор, кружит по двору рыжие листья. Продолжительные гудки, словно эхо одиночества, сменялись тишиной. Нина опустила руку, и взгляд её, словно приклеенный, застыл на погасшем экране. Она ждала ответа, которого не могло дать безмолвное стекло, будто оно хранило в себе все невысказанные слова Кати...

Валентина явилась ко мне спозаранку, без всякого предупреждения. Обычно она не допускала подобной вольности: Валентина, как-никак, женщина обстоятельная, бывшая учительница, ценительница порядка. Я же встретила ее еще в халате, едва вернувшись с ночного дежурства. Старику на хуторе прихватило давление, и я провела два часа у его постели, пока не подустал недуг. — Наденька, присядь, — предложила Валентина. — Что-то случилось, Валюша? — встревоженно спросила я. И Валя поведала. Накануне вечером ей позвонила наша давняя знакомая, с которой я, признаться, давно не общалась...

Я никогда не причисляла себя к тем, кто хлопает дверью, бросает обручальное кольцо и растворяется в закате с одним лишь чемоданом. В свои пятьдесят четыре я — переводчик в издательстве, мать взрослого...

«Дашка, ты опять за картошку взялась?» – Игнат ворвался на кухню, его взгляд, обращенный ко мне, был полон праведного гнева, будто я намеревалась совершить кулинарное преступление. «Это чистые углеводы!...