Роман Хроники Последней Эпохи

Небо горело чёрным. Не просто тьмой — именно чёрным пламенем, которое пожирало само себя и всё вокруг. Из разлома портала, всё ещё зияющего раной в реальности, изливалась армия ада. Не волнами. Не рядами. Сплошным живым потоком в миллиард глоток. Падшие ангелы с обугленными крыльями, чьи лица когда-то были прекрасны, теперь искажённые ненавистью до неузнаваемости. Демоны, чьи тела были сшиты из чужой боли: рты вместо кожи, кишки вместо доспехов, глаза, выросшие на кончиках пальцев. Сто тысяч летающих снайперов Большого М поднялись первыми...

Битва с Баалом разразилась как гроза, что рождается из ясного неба — внезапно, ослепительно, с громом, который раскалывает не только воздух, но и саму душу. Мы шагнули через Стикс, где вода уже дрожала от нашей крови и их праха, и двинулись на юг, к равнине гробниц, где Баал стоял столпом бури: вихрь молний кружил вокруг него, освещая горизонт вспышками, от которых даже чёрный камень Дита казался белым на мгновение. «По Наполеону, — сказал я тихо, но голос разнёсся по рядам, как раскат грома в хоре...

Время в Аду — не река, а стоячая вода, где каждый миг тонет в вязкой вечности, и лишь свет способен всколыхнуть её поверхность. Передышка у Стикса была такой — тихим озером в бурю, где чёрные волны гнева лизали берег, но не смели перехлестнуть. Мы расположились на узкой косе, где камень встречался с болотом, и осколки зеркал Астарота отражали наши силуэты в искажённом свете: крылья — как лепестки увядающего цветка, лица — как маски из серебра и теней. Вода Стикса шептала проклятия гневных душ, их...

Смерть пришла тихо, как выдох. Кровотечение унесло тело — хрупкое, человеческое вместилище, изрешеченное пулями и ножами, истекшее жизнью в луже собственной крови. Я почувствовал, как душа отрывается от плоти — не с болью или страхом, а с лёгкостью, словно сброшенная цепь. Тело осталось лежать на полу серверной, глаза открыты, но пусты. Друзья — Загож, Большой М, Лжепавел — стояли вокруг, их лица искажены горем, но я уже не мог их утешить. Портал открылся полностью, и моя жертва — как и жертвы Всадников — стала последним ключом...

Мы стоим в снегу, вокруг воронка от мины — красное пятно, которое ветер уже начинает заметать белым. Грей лежит на импровизированных носилках, дыхание тяжёлое, прерывистое, лицо серое, губы синие. Анна прижимает свежий бинт к его культе — кровь всё равно просачивается, медленно, но упорно, словно тело отказывается сдаваться. Деметриус стоит на коленях рядом, держит руку Грея в своей, шепчет молитву — слова почти не слышны за воем ветра, но в них есть что-то, что заставляет даже Загожа замереть. Я опускаюсь рядом с ними...

Загож родился в мире, где небо было зелёным, как шкура древних зверей, а земля дышала теплом стаи. Он был сыном вождя — огромного орка по имени Гром, чьи плечи могли выдержать вес целой деревни, а голос заставлял горы дрожать. Детство Загожа было счастливым, как сон, который не хочется прерывать: дни, полные охоты в каньонах, где ветер пел песни о героях, и ночи у костра, где отец рассказывал легенды о предках, что сражались с богами и побеждали. Волки стаи бегали вокруг него с рождения — не как звери, а как братья: они делили еду, спали бок о бок, учили его чуять опасность за милю...

В двенадцатысячном году человечество давно покорило звёзды, где гравитация была не цепью, а вызовом, брошенным богам. Города парили в стратосфере, как титаны из мифов, а войны разворачивались в вихрях эфира, где один выстрел мог перевернуть галактику. Большой М родился в этом мире — крепкий, белокожий воин с глазами, холодными как вакуум космоса, и руками, способными выковать из хаоса порядок. В юности он потерял семью в одной из тех войн — колония на астероиде рухнула под ударом мятежников, и его родители просто исчезли в бездне, без крика, без прощания...

В начале его пути не было ни грома, ни молний — только тихий, почти невыносимый шёпот внутри, который шептал: «Ты недостоин». Он родился в маленьком городке на краю Италии, где улицы были узкими, как вены, а церковные колокола звонили так, будто напоминали о грехах, которые никто не мог забыть. Звали его Павлом — в честь апостола, но он сам всегда думал, что это ошибка. Савл стал Павлом после удара света с небес, а он… он был просто мальчиком, который любил музыку больше, чем молитвы. Детство Павла...

Я просыпаюсь — и первое, что понимаю: мне очень холодно. Не «адский мороз», а самый обычный, земной, сраный холод, от которого зубы стучат, как кастаньеты у пьяного фламенко-танцора. Бункер. Бетонные стены, покрытые плесенью и граффити типа «2027 — последний нормальный год». Лампочка мигает, как будто ей тоже жить надоело. Сажусь на койке. Голова трещит, будто вчера пил с самим Люцифером, а он оказался тем ещё нытиком. В зеркале напротив — лицо не моё… то есть моё, но не то, к которому я привык в последней инкарнации...

Первый штурм всегда кажется праведным — неизбежным, как рассвет после бесконечной ночи. Мы верили в расчёт, в подготовку, в силу построений. Мы думали, что если ударить достаточно чисто и сильно, Ад дрогнет, расколется, как хрупкий лёд под молотом судьбы. И он действительно дрогнул — но не от страха. От сладкого, почти эротического удовольствия, словно мы наконец-то коснулись его сердца, разбудив то, что спало веками в ожидании боли. Когда артиллерия заговорила, небо над Вратами сжалось, как живое горло, задыхающееся от собственного гнева...

Сны приходили не каждую ночь. Они не предупреждали. Не спрашивали. Просто в какой-то миг обычный сон разрывался, как тонкая паутина, и я снова падал туда — в точку за гранью рождения и смерти, где время не течёт вперёд, а закручивается в вечный узел боли, который не развязать, не разрубить, только пережить. Я не видел себя со стороны. Я помнил, каково это — командовать. Быть тем, кто ведёт, не потому что хочет, а потому что должен. Небо тогда не было синим или чёрным. Оно было натянуто, как тетива, готовая лопнуть от одного лишнего вздоха...

Я очнулся на холодном асфальте — резко, с хрипом, словно меня выдернули из горящего здания за волосы и швырнули на бетон. Ни стеклянного неба. Ни порталов. Ни хора голосов, разрывающих душу. Над головой — обычное, равнодушное небо, бледное, с белой полосой самолёта. Где-то хлопнула дверь, кто-то выругался матом, из окна лилась дешёвая попса. Жизнь текла своим мелким, упрямым руслом. Наш мир. Я сел, хватая ртом воздух, и тут же почувствовал — я не один. Внутри черепа поселился второй пульс — медленный, тяжёлый, чужой...