Осколки чужих миров

Геннадий стоял у панорамного окна первого этажа и меланхолично смотрел на прохожих. Прохожие, в свою очередь, старались не смотреть на Геннадия, потому что Геннадий стоял в пустом бассейне посреди бывшей гостиной. Дом №42 по улице Энтузиастов был типичной «панелькой» периода позднего застоя, но с нюансом. В ходе дерзкого эксперимента НИИ «ГидроСтройРемонт» весь первый этаж превратили в каскадную купальню. Снаружи — облупившийся бетон и надписи «Цой жив», внутри — кафель цвета испуганной бирюзы и панорамные окна в пол, чтобы советский человек не стеснялся своего досуга...

Маркиз де Плюмаж, чьи панталоны цвета «испуганной нимфы» были гордостью полка, замер посреди дороги. Солнце палило нещадно, превращая мир в серый кисель. — Жан-Пьер, — прошептал маркиз, глядя, как его лакированный сапог с хлюпаньем исчезает в жиже. — Взгляните на этот метафизический парадокс. Капрал Жан-Пьер, выуживая из тающего сугроба свою фуражку, огрызнулся: — Месье, я вижу только, что Россия решила нас утопить без единого выстрела. — Нет-нет! — Маркиз восторженно указал на обочину. — Снег уходит, обнажая душу земли! Вот расцветает подснежник… а рядом — обглоданная кость и старый лапоть...

Жил-был мальчик Петя. И всё ему было не так. С самого утра в его комнате раздавалось характерное: — Хррр-дрын-дын-дын… — это Петя проснулся и начал прогревать мотор. — Опять вставать… Почему одеяло тяжёлое? Мам, оно на меня давит! Мама раньше бежала, поправляла, переживала. Думала: «Может, правда придавило?» А Петя уже на кухне: — Вжжж-бу-бу-бу… Чай горячий! Фу, теперь холодный! Масла много на хлебе, я такое не ем! Почему его так много? Убери! Теперь мало… вообще не мажь! Мама раньше обижалась почти до слёз...

Геннадий Петрович искренне считал, что юрист — это как антибиотик широкого спектра: неважно, болит ли у компании увольнение кладовщика или трещина в несущей балке, доза «законности» должна помочь. Поэтому, когда на объекте возникли суровые терки по строительным вопросам, он вызвал Аркадия, который последние десять лет виртуозно сражался исключительно на полях Трудового кодекса. Аркадий смотрел на строительный проект так, словно это была жалоба на отсутствие молока за вредность — с легким презрением и глубоким желанием кого-нибудь наказать...

Универмаг гудел, как встревоженный улей. Август заканчивался, и у прилавков с канцтоварами кипели страсти поважнее шекспировских. Мама — в наглаженном плаще, с тяжелыми сумками и лицом человека, который несет на плечах судьбу всего человечества, — стремительно прорывалась к выходу. За ней, едва поспевая, семенила дочка. Тонкие косички, огромные банты, в руках — папка для рисования. — Мам… — робко, почти шепотом, позвала девочка. — Тетрадки… забыли. Мама замерла. Она медленно повернулась, и в её глазах вспыхнул тот самый «педагогический» пожар, который знаком каждому советскому ребенку...