Жизненная лавка

Свой первый велосипед я украл. И чуть не выдал себя, когда хозяин провёл рукой по раме История о детской мечте, тайной ночной вылазке, кривом велосипеде и страхе, который я помню сильнее самой радости В детстве мне не подарили велосипед — поэтому мой первый велик появился не как праздник, а как тайна. Мы с другом сняли чужую раму с дерева, ночью перекрасили её, собрали из старых деталей велосипед, а потом мне пришлось стоять рядом и делать вид, что ничего не произошло, когда настоящий хозяин гладил ладонью эту самую раму...

Ночные кормёжки и усталость взрослых Когда шелкопряд подрастал, начиналась самая тяжёлая пора. Если сначала его кормили один-два раза в день, то под конец приходилось делать это три-четыре раза, а иногда и ночью. Листвы не всегда хватало. Бывало, папа и дяди ехали в соседние кишлаки за тутовым листом. Бывало, наоборот, приезжали к нам — просить листья. Люди выручали друг друга, потому что в эти дни нельзя было упустить время. Особенно тяжело приходилось маме. После ночных кормёжек она буквально засыпала на ходу...

Подзаголовок История о том, как каждую весну наш дом превращался в живую фабрику шелка, а вся семья подчинялась жизни маленького белого существа. Весной наш дом менял хозяев В детстве я долго не мог понять одну странную вещь: почему каждую весну у нас дома появляются черви, а мы сами переселяемся во двор. Мне объясняли, что это не просто черви, а тутовый шелкопряд. Но в детской голове это всё равно не укладывалось. Почему ради каких-то белых гусениц взрослые освобождают комнаты, выносят вещи, строят...

Когда взрослые говорили «переселение», я не думал о бумагах, приказах и печатях. Я думал о горах. О старом кишлаке, прилепившемся к склону, как ласточкино гнездо. О белых вершинах, где даже летом лежал снег. О месте, где жила семья моего деда — и откуда уехала не по своей воле. Когда я вспоминаю эту историю, перед глазами встают не документы. Перед глазами встают горы. Там, высоко, жила семья моего деда. Не просто жила — укоренилась. Это было их место: свой воздух, своя вода, своя земля. До ледников было всего тридцать-сорок километров...

Прошёл год или два после того, как у нас появилась первая корова. Она снова отелилась. Была весна. Настоящая, горная. Грозы, сырость, запах трав — такой густой, что им, казалось, можно было напиться. Телёнка держали внизу, в подвале. Отец построил дом своеобразно: внизу — хлев, сверху — жильё. Сидишь наверху — и слышишь, как внизу шуршит солома. И запах тоже поднимается. Мама из-за этого часто ругалась. А отец только улыбался: — Это и есть настоящая жизнь. В тот день я спустился вниз. Телёнок лежал...