След в душе

Меня зовут Маргарита, и мне пятьдесят четыре. Иногда мне кажется, будто я прожила уже несколько жизней — с радостью, страхами, верой в светлое будущее и, как водится, с пятнами горечи, настоянными на любовных разочарованиях. Тихий спальник на окраине Екатеринбурга, двухкомнатная квартира с облупившейся дверью, старший сын Димка, что вот-вот выпорхнет из гнезда, и Соня — вечно уткнувшаяся в планшет дочь лет пятнадцати. Вот вся моя вселенная после развода. Поначалу — растерянность, потом обида. Муж...

Три года назад мои стены — старенькой двухкомнатной квартиры на окраине района — впервые за долгое время ожили новыми голосами. Внук Гоша гонял машинку прямо под окнами, а Марина, моя дочь, смеялась на кухне, как будто ей опять двадцать. Я смотрела на неё украдкой — так радовалась её счастью после двадцати лет тревог, когда всё казалось зыбким, неустроенным, ломким. После того как ушел муж Марины — мой единственный зять — казалось, жизнь совсем будто заткнулась лоскутным платком и замолкла. А потом появился Павел...

Если кто-то спросит меня, когда в последний раз я действительно по-настоящему боялась — я сразу вспомню то сонное августовское утро, когда мы с детьми стояли у подъезда с торчащими из пакетов книгами, лапой меховой игрушки и маленькой трещиной в чемодане.   Сумерки ещё не ушли окончательно, город только-только просыпался. А у нас — началась новая, чужая, пугающая жизнь. До этого у меня были, казалось, простые, надёжные ориентиры: один и тот же чайник, старый зелёный плед на диване, плетёная корзина с носками под батареей — уют и рутина, даже в бедности в них была опора...

Вечером, когда ноябрьская тьма накрыла город, а в окнах соседей жадно мерцали огоньки — Елена возвращалась домой чуть быстрее обычного. Ленивый дождь стучал по натянутому капюшону, холод пробирался под куртку, а мысли её разносились по углам памяти, как непрошеные гости. Недавно они снова поссорились с дочерью... Эх, Наташка! С этой, казалось бы, взрослой женщиной в тридцать шесть лет было сложнее, чем с девочкой-отличницей когда-то. Всё те же обиды: «Мама, ты меня душишь! Тебе всегда надо обо всех заботиться...

Тамара проснулась, как всегда, в половине седьмого. Михаил ещё спал, повернувшись к стене. Она тихо встала, натянула халат и пошла на кухню ставить чайник. Обычное утро вторника. За окном моросил октябрьский дождик, и в квартире было прохладно. Тамара включила газ под чайником, достала из хлебницы вчерашний хлеб. Михаил любил с утра горячие бутерброды с колбасой. Открыв холодильник за молоком, она увидела листок, приклеенный магнитиком к дверце. Странно - вчера его точно не было. "Тома, ухожу к Ларисе...

Наталья поставила кожаную сумку в знакомой до боли прихожей и медленно сняла туфли. Паркет скрипнул под ногами — та же половица возле вешалки, что скрипела ещё в её детстве. В доме витал густой аромат борща с укропом и едва уловимый запах свежевыглаженного белья — тот самый, родной, что всегда встречал её здесь. Но сегодня что-то было не так. Тишина. Раньше при звуке её шагов из гостиной доносился отцовский голос: "Наташка приехала!" — и тут же появлялся он сам, растягивая в улыбке морщинистое лицо, готовый расспросить обо всём на свете...

Ложь всегда пахнет одинаково, даже если поклясться в обратном — холодно сказал Алексей, глядя в мутное стекло кухонного окна. За окном моросил дождь — не настоящий осенний ливень, а такая себе морось, нудная, липкая, как мысли, что не хотят утихнуть вторую неделю. День стоял какой-то сероватый. Закаты тут, на окраине города, редко балуют цветом, а в такую погоду тем более. Вот уже тридцать лет Алексей и Ирина встречают вместе такие вечера. Быт тёплый и такой же удобный, как старый свитер: всё на своих местах, даже слова — давно выучены наизусть...

Казалось бы, всё на своих местах — шкаф на скрипучих ножках в углу, цветок-внимание на подоконнике, чашки в два ряда… Галина Павловна знает этот дом наизусть, каждая щель, каждая потертость паркета как буквы давней, понятной ей книги. А вот теперь — читает и не узнаёт. Вроде дочери с зятем дел невпроворот: то работа, то кружки, будто их дома и не бывает. Но… тесно так, что дышать трудно. Не ступор — а будто вату в легкие напихали. Вот сидит она под абажуром — чай остывает, радио шипит позади. Слушает шаги в коридоре — ему бы быть привычным, а стало вдруг раздражающе громким...

Стены кухонь не умеют забывать. Ну а уж фотографии — и подавно. Вот, скажем, у нас над буфетом висит: небольшой прямоугольник в тонкой серебристой рамке, покрытый полувековой патиной — и пылью, если по совести. На первый взгляд — обычный снимок, семейный. Но под лампочкой, когда свет ложится под определённым углом, кажется, что лица на нём чуть движутся, словно в раздумьях. Я заметил это сегодня утром.   Сам не знал, зачем остановился — тосты прыгали в тостере, а Лидия возилась с сахарницей, но что-то в этом фото будто зашевелилось внутри меня...

С самого утра всё казалось простым до наивности, как детская считалочка — раз, два, три... Сегодня годовщина, и от этого почему-то внутри было больше тревоги, чем радости. Столик заказал ещё на прошлой неделе, выбрал тот самый — у окна, где мы сидели в первые дни нашей общей жизни. Хотелось сделать правильно, красиво, по-особенному, будто в кино… Хотя с каких пор наши жизни похожи на фильмы? Я мельтешил по квартире: гладил рубашку, искал галстук, притихал, заглядывая в зеркало… В голове зуммер...

Внутреннее отчуждение между членами семьи, завуалированное внешним спокойствием. Формальная вежливость скрывает усталость, неудовлетворённость, одиночество. Свёкор — символ привычного семейного «цемента», но даже он понимает, что дальше отмалчиваться нельзя. ***** В доме у Ивана Павловича после ужина настала тишина — некомфортная, тяжёлая, похожая на плотный дым после костра. За окном тёмно, словно чёрный бархат развесили вместо привычного окна. Все живы-здоровы, всё вроде бы в порядке. Стол убран, чай горячий… Вот только разговор никак не клеится...

— Старые фильмы больше не спасают от нового холода в квартире, — Павел говорит это напоказ, легко, с шутливым прищуром, не отрываясь от экрана ноутбука. Стучит пальцами по клавишам и, кажется, больше слушает свой внутренний монолог, чем маму. А она, Лариса, в который раз сидит на видавшем виды диване, кутается в свой коричневый плед — тот самый, с бахромой, от которого всегда пахнет чистой зимней шерстью и немного — лавандой.  На экране телевизора неспешно плывут кадры из «Старого нового года»...