Из первых уст: истории людей

Он стоял на пороге, мокрый от осеннего дождя, с тем самым чемоданом, который я когда-то подарила ему на годовщину. Тот же, что он взял с собой, уходя к ней. К настоящей любви. — Лена, — произнес он, и его голос, знакомый до каждой интонации, показался мне чужим. Я не двигалась, впуская в дом запах влажной одежды и разбитых надежд. За моей спиной, в гостиной, тихо гудел небулайзер. Сережа спал, его ровное дыхание было самой дорогой мне музыкой. — Можно войти? — он попытался улыбнуться, но получилось жалко...

Анна считала, что все давно позади. Как зашитый потайным швом порез — шрам есть, но он невидим и не болит. Прошло десять лет. Десять лет, новая жизнь, успешная карьера архитектора, любящий муж, их совместная двухлетняя дочка Машенька. Та давняя история казалась ей страницей из другой, чужой книги — прочитанной, закрытой и убранной на самую дальнюю полку. Тот день был ничем не примечательным. Яркое осеннее солнце заливало гостиную, Маша собирала пазл на ковре, а Анна листала свежий глянцевый журнал...

Дождь барабанил по оконному стеклу, за которым простирался серый и безликий город. Лео Мерсер оторвал взгляд от монитора, на котором тускло светились строки кода, и потянулся к кружке с остывшим кофе. Его квартира-студия была одновременно офисом, лабораторией и кельей. Пыльные книги по квантовой механике и теоретической физике громоздились на полу, а на столе, рядом с мощным компьютерами, стояла скромная рамка с фотографией улыбающейся женщины с темными, как спелая вишня, волосами. Элис. Год. Прошел уже целый год...

Тишина в квартире Анны была не просто отсутствием звуков. Она была веществом — густым, тягучим, звонким, как лёд в стакане, оставленном на ночь. Анна научилась в ней жить, дышать, двигаться бесшумно, чтобы не нарушать её хрупкую структуру. Такой же прозрачной, холодной и неподвижной она ощущала и свою жизнь вот уже последние пять лет, с тех пор как похоронила деда, единственного родного человека. Она сидела в своём любимом, вытертом до дыр кресле у панорамного окна, глядя, как ноябрьский дождь размазывает огни ночного мегаполиса в грустные, акварельные пятна...

Дождь за окном был не струящимся, а каким-то ватным, густым, застилающим весь мир серой пеленой. Лена смотрела на него, бесцельно водя пальцем по кружке с остывшим чаем. В квартире царил тот особенный беспорядок, который возникает не от жизни, а от ее отсутствия: разбросанные книги, пыль на подокарнике, одинокий носок под столом. После ухода Марка все стало каким-то беззвучным. Ее мысли прервал телефон. Незнакомый номер. Лена смахнула упавшую на экран каплю чая и ответила. «Алло?» В трубке царила тишина...

Сергей и Лена расстались тихо, с чувством усталой пустоты, будто долго и безуспешно тащили на двоих один тяжелый чемодан и наконец отпустили ручки. Общего у них осталось лишь одно — дочь Аришка, которая осталась с матерью. Сергей переехал в другой район, сменил работу, завел новый ритм жизни, в котором не было места старым боли и надеждам. Лена была женщиной с характером, гордой и независимой. После развода она будто решила доказать всему миру, что справится одна. Она не запрещала свидания, но и не поощряла их...

В деревне Дунаевке мальчик Андрейка был как ртуть — неуловимый и вездесущий. Семь лет, а уже лазил по крышам амбаров, как кот, и знал все тайные тропки. Мечтал он о двух вещах страстно: о велосипеде «Орлёнок» и о том, чтобы увидеть, как мелют муку на старой мельнице в соседнем селе. Бабушка на мельницу его не брала. «Не детское это дело,» — говорила она. Андрейка же представлял, как мчится на блестящем «Орлёнке» по пыльной дороге прямо к крылатому зданию, где творят самое главное чудо — превращают золотое зерно в белоснежную муку...

О дворнике Роме в нашем районе ходили легенды. И все они были ужасны. Он был наркоманом, сатанистом и насильником — в этом не сомневался ни один куст у подъездов, ни одна скамейка у почтового отделения. Местный фольклор гласил: когда город засыпает, Рома выходит на тропу войны с беззащитным миром. Пропал велосипед — дело рук Ромы. Сломались качели — Рома, он ненавидит детей. Нашли за гаражами обглоданные кости — ритуальное жертвоприношение Ромы. На следующий день умер сосед, тридцать лет назад смеявшийся над его носом...