Владимир Натальевич

Я устал писать эти тексты.   Каждый раз — как вынимать из себя кусок.   Про набережную. Про кофе, которого не будет. Про дачу. Про Бога, на которого злился.   Пишу — и внутри пусто.   Пишу — и просмотров почти нет.   Пишу — и думаю: зачем?   Кому это вообще нужно, кроме меня? А потом вижу комментарий.   Или просто лайк от незнакомого человека.   Или молчит кто-то — но сохраняет.   И понимаю: нужно.   Хоть одному человеку — нужно. Я устал.   Но останавливаться не могу...

Я долго притворялся сильным.   Выживший. Держусь. Не жалуюсь.   Мужик же. Терпи. А внутри — пиздец.   Пауза. Одиночество. Работа, которой нет. Любовь, которой не было.   День за днём — одно и то же.   И ни одной слезы. Ни одного «мне плохо». Я думал, сила — это молчать.   А потом просто сломался. Сел на пол. Заплакал. Как ребёнок.   Всвет.   И в этот момент впервые за годы почувствовал себя живым. Оказывается, сила — не в том, чтобы не плакать.   Сила — в том, чтобы позволить себе быть слабым...

Я ждал годами.  Лежал в темноте и шептал: «Завтра будет легче».  Ждал, что кто-то придёт и вытащит.  Что Бог наконец-то вспомнит обо мне.  Что пауза закончится сама.  Что серая картина вдруг станет цветной. Я ждал чуда.  А оно не приходило. И в один день я сломался.  Не от боли. От усталости ждать. Я встал. Руки дрожали. Сердце колотилось.  Написал первую статью — про тот вечер на набережной.  Пальцы еле попадали по клавишам.  Опубликовал. Просмотров — ноль. Подписчиков — ноль.  Я сидел и плакал...

Я представляю это утро каждый день.  Как проклятие. Кафе. Две чашки кофе с молочком — она всегда пила так, с густой пенкой, без сахара. Круассан на двоих. Ещё горячий, пахнет ванилью. Она напротив.  Та самая.  Глаза — те же. Улыбка — та же.  «А помнишь...» — шепчет она.  И я киваю. А внутри — всё рушится. Сердце рвётся на куски. Я знаю каждую секунду этого выдуманного утра.  Как она откидывает волосы. Как смотрит на меня — и я тону.  Как говорит тихо: «Жизнь странная, да?»  И я хочу крикнуть: «Да! Но без тебя она — не жизнь!» Но этого утра нет...

Я долго ненавидел эту фразу.  «Пути Господни неисповедимы».  Звучало как отмазка. Как будто священники и верующие просто махнули рукой на всю боль мира и сказали: «Ну, не понять нам, и ладно». Я кричал на Бога. По-настоящему.  За Гитлера, за Холокост, за детей с раком, за войны, за катаклизмы.  За свою жизнь — за всё то, через что прошёл и что едва не сломало меня окончательно.  «Ты где был? Почему допустил? Если Ты добрый и всемогущий — объясни мне прямо сейчас!» Я перечитывал книгу Иова, где он тоже орёт примерно то же самое...