Разговоры по душам

– А заливное из языка будет? И тарталетки с красной икрой, обязательно, чтобы богато смотрелось. Знаешь, Катенька, люди любят, когда стол ломится. Чтобы никто потом не сказал, что Валентина Петровна гостей голодными отпустила. Свекровь сидела во главе нашего кухонного стола, величественно помешивая ложечкой давно остывший чай. Ее взгляд блуждал по потолку, словно она уже видела там, в беленой выси, хрустальные люстры банкетного зала и официантов с подносами. Только вот банкетного зала не предвиделось...

– А дубликат ключей где лежит? Я что-то на гвоздике в прихожей не вижу, вы перевесили, что ли? Вопрос прозвучал настолько буднично, между звоном чайной ложечки о фарфор и хрустом печенья, что Марина сначала даже не поняла его сути. Она сидела напротив Валентины Петровны, своей свекрови, и безучастно наблюдала, как та аккуратно, по-аристократически, отламывает кусочек "Юбилейного". Воскресные обеды были традицией, которую ввела сама Валентина Петровна, и нарушать ее считалось в семье преступлением, караемым неделей обиженного молчания и жалобами на скачущее давление...

– Ну что тебе стоит, Ленка? Это же просто штамп в паспорте, чернила, ерунда! Никто же не претендует на ваши драгоценные метры, нам просто бумажка нужна, чтобы мальчика в люди выбить, – Зоя говорила громко, размахивая руками так, что чай в чашках шел рябью. Она сидела на кухне Елены так, словно уже была здесь хозяйкой: отодвинула вазочку с печеньем, положила локти на стол, заняв половину пространства, и смотрела на невестку с той требовательной настойчивостью, которая обычно не терпит отказов. Рядом,...

– А для чего тогда вообще бабушки нужны, если не с внуками сидеть? Для мебели, что ли? Или чтобы пирожки по праздникам передавать? Этот вопрос, заданный с искренним, даже каким-то детским недоумением, повис в тишине кухни, перебивая мерное гудение холодильника. Ольга Николаевна медленно опустила чашку с чаем на блюдце, стараясь не стукнуть фарфором. Она посмотрела на сидящую напротив невестку. Марина, молодая, ухоженная женщина с идеальным маникюром, теребила край скатерти и смотрела на свекровь требовательно, словно кассир, ожидающий оплаты чека...

– Ну и гадость эта ваша руккола, словно одуванчиков с огорода нарвали, только горьких, – тетка Валя брезгливо отодвинула тарелку с салатом, который Полина старательно готовила к ужину. – Разве ж это еда для мужика? Колька с такого силоса ноги протянет к утру. Ему мясо нужно, картошечки со шкварками, а не этот козий корм. Полина, стоя у плиты, молча сжала ручку половника так, что побелели костяшки пальцев. Это был уже третий упрек за вечер, и, наверное, тысячный за последние два месяца. А ведь начиналось все вполне безобидно...

– А ты почему рубашку мою не погладила? Я же просил с вечера, мне сегодня на совещание к генеральному, – голос Сергея звучал не столько возмущенно, сколько искренне удивленно, будто он обнаружил, что зимой выпал снег. Елена замерла с чашкой кофе в руках. Утренний свет, пробивавшийся сквозь кухонные занавески, безжалостно высвечивал крошки на столе, которые никто не убрал с ужина, и гору посуды в раковине. Она медленно поставила чашку на блюдце, стараясь, чтобы звон фарфора не выдал её раздражения...

– Ну, этот шкаф мы первым делом на помойку вынесем, он тут как гроб посреди комнаты, весь свет загораживает, – звонкий голос разлетелся по гостиной, отскакивая от полированных поверхностей той самой мебели, которую только что приговорили. Елена Николаевна замерла с фарфоровой чашкой в руках, не донеся ее до рта. Она сидела в своем любимом кресле, обитом мягким велюром, и наблюдала за невесткой, которая хозяйским шагом мерила шаги от окна до двери, что-то прикидывая в уме. Вика, жена ее сына Андрея,...

– А зачем ты масло в сковороду льешь? Это же сплошной холестерин! Наши бабки на сале жарили, и ничего, до ста лет жили, а вы тут в городе совсем на химии помешались, – голос Валентины звучал громко, уверенно и не терпел возражений, перекрывая даже шум вытяжки. Ольга замерла с бутылкой оливкового масла в руке, чувствуя, как по спине пробегает неприятный холодок. Она медленно выдохнула, сосчитала про себя до пяти и обернулась. Золовка сидела за кухонным столом, занимая собой, казалось, половину небольшого пространства...

– Ну что тебе стоит? Это же просто штамп, формальность, бумажка! Никто у тебя метры не отберет, сейчас законы другие, – голос золовки звенел, как натянутая струна, готовая вот–вот лопнуть. – Дениске только для устройства на работу надо. Ты же знаешь, без местной прописки в приличное место не берут, а парню карьеру строить надо. Я стояла у окна, глядя, как осенний ветер гоняет по двору желтые листья, и чувствовала спиной этот требовательный, сверлящий взгляд. В моей кухне, обычно уютной и пахнущей кофе, сейчас висело тяжелое напряжение...

– Ты уверена, что нам стоит сажать их за общий стол? Мама в прошлый раз очень выразительно морщилась, когда Мишка уронил вилку. Может, покормим их раньше, а потом включим мультики в детской? – Олег нервно поправлял галстук перед зеркалом в прихожей, хотя в собственной квартире галстук был явно лишним элементом. Но визит его матери, Галины Викторовны, требовал парадной формы одежды, идеальной чистоты и душевного равновесия, которого у нас с утра уже не наблюдалось. Я остановилась с салатницей в руках, глядя на мужа...

– Этот сарай мы снесем в первую очередь, здесь будет отличная зона барбекю с беседкой из ротанга, а вот эти кусты… как их… смородины, да? Они весь вид портят, закрывают перспективу на лес. Их надо выкорчевать, а на их месте посеять канадский газон. Витя, ты записываешь? Нам нужно заказать контейнер для мусора, потому что хлама тут вывозить – не перевывозить. Рита, высокая, стройная блондинка с идеальным маникюром, который совершенно не вязался с дачным антуражем, расхаживала по участку Галины Сергеевны как полководец по захваченной территории...

– А почему мы летим экономом? Я же четко сказала, что у меня ноги отекают, мне нужен комфорт. Сережа, ты же обещал маме, что все будет по высшему разряду. Или твоя жена опять начала считать копейки на родной матери? Валентина Ивановна, грузная дама с высокой, лакированной прической, стояла посреди терминала аэропорта и громко возмущалась, привлекая внимание проходящих мимо пассажиров. Рядом с ней, надув губы, переминалась с ноги на ногу ее дочь, тридцатилетняя Света, которая вцепилась в ручку нового чемодана, купленного, разумеется, на деньги брата...