Трудные судьбы

Я вдруг поняла, что больше не знаю этого человека. Двадцать лет рядом — с тех пор, как мне исполнилось три, и мама вышла замуж. Двадцать лет я считала его своим отцом — и вот, за одним семейным ужином, он превратился в чужого мужчину с холодными глазами. Андрей Викторович объявил, что лишает меня наследства, потому что я всего лишь девочка, которая когда-нибудь уйдёт в чужую семью. А его сыновья — настоящие, кровные — продолжатели рода. Мама молчала, сжимая салфетку так, что побелели костяшки пальцев...

Когда я увидела её в инвалидном кресле, первой мыслью было — справедливость существует. А второй, сразу следом, словно удар под дых, — боже, что я за человек? Лена сидела у окна в кафе, которое мы когда-то называли «нашим», и смотрела на улицу. Профиль острый, скулы выступают резче, чем я помнила. Руки на подлокотниках кресла — худые, с выступающими венами. Она постарела. Нет, не постарела — выгорела изнутри, как свеча, которую жгли с двух концов. Я замерла в дверях, и официантка уже подходила ко мне с меню, а я всё стояла и смотрела на эту женщину у окна...

Когда свекровь протянула мне на день рождения подарочную коробку — при всех гостях, с этой своей снисходительной улыбкой, — я поняла, что молчать больше нельзя. Но ведь я молчала уже три года. Молчала, когда она приходила и рылась в наших счетах. Молчала, когда требовала денег на очередную ерунду, хотя сама не работала уже три года. Молчала даже тогда, когда Мише становилось хуже, а она говорила: «Зачем вам было рожать, если не можете обеспечить?» И вот теперь — это. Публично. Я родила Мишу в двадцать три года, и с первых дней поняла — что-то не так...

Я стояла у её постели и молилась всем богам разом — своему, чужим, выдуманным. Молилась, чтобы болезнь перепрыгнула в меня. Мне семнадцать, я справлюсь, а она — она должна остаться. Но боги молчали, а мама с каждым днём таяла на глазах, словно её кто-то стирал с этого мира невидимым ластиком. Она уходила, а вместе с ней рушился мой дом, моя опора, всё, что делало меня человеком. Когда её не стало, я поняла: больше никто и никогда не назовёт меня «моей пташкой». Она заболела внезапно. Вернее, мы узнали внезапно — наверное, она чувствовала что-то давно, но молчала...

Я думала, что если он вернётся, я паду на колени и буду благодарить Бога за второй шанс. Но когда Паша появился на пороге спустя три года, я почувствовала только холодное удивление: как я могла так долго цепляться за человека, который выбросил меня, словно испорченную колбасу? Он сказал, что та женщина «оказалась не той», и ждал, что я пойму, прощу, приму обратно. Первые три месяца я существовала в каком-то подвешенном состоянии. Мне казалось, что я схожу с ума. Каждое утро я просыпалась с надеждой,...